Увольнение в город

«Железом» решили пренебречь: во-первых, таскать с собой целый иконостас было тяжеловато; во-вторых, он не полагался на парадной форме вне строя. Обошлись обычными планками для повседневной формы одежды, приладив их на скорую руку. Иначе, все старания Дегтярёва и Отдела пошли бы прахом: даже тупой догадался бы, что дело не чисто, появись я на людях сначала в «железе», а потом с пустым кителем.

С идеей о парадной форме одежды дело пошло гораздо шустрее: её просто невозможно надеть «не так». Уже через пятнадцать минут, пригладив пёрышки, мы выскочили из каптёрки и покинули объект.

Только в дороге, по пути к «гражданке», "Лилит" вспомнила, что напрочь забыла о причёске. Волосы у напарницы были не очень длинные, примерно до плеч, но за бортом – жара под тридцать градусов. Жарковато шее, так-то.

Девушка в темпе контратаки сообразила себе хвостик и одёрнула китель, поправив портупею с пистолетом.

Непривычно после берцев ходить в туфлях… Ноги будто ничего не весят. У меня уже давно выработался свой «стиль» ходьбы, будто грузовик на пониженной передаче, реализуя полный потенциал грунтозацепов на подошве. А тут… Будто заново ходить учишься.

На КПП, проверяя наши документы на выходе, парни из наряда не удержались: кто-то даже присвистнул в адрес "Лилит". Согласен, ягодка та ещё: даже, если учесть, что соку только наливается. Лейтенант, проверявший наши военные билеты и увольнительные записки, незаметно для своих товарищей подмигнул мне, протягивая документы. Я только усмехнулся. Ну, а что тут скажешь?

До городка, где мы с девушкой хотели провести увольнение, нас любезно согласился подбросить транспорт: мы поймали грузовик, развозивший личный состав на работы вне базы. Бойцы в его кузове, завидев пассажиров, разом кинулись выказывать свою галантность по отношению к даме: разве что не ногами вперёд в борт загрузили.

В городке жизнь текла своим чередом. Рычали двигатели тяжёлой техники, грузившей и развозившей обломки бетона. Ревели моторы бульдозеров и кранов, разбирающие завалы рухнувших строений. Ходили люди, гуляя с детьми. Проезжали редкие машины, за неимением светофоров и знаков пропускаемые регулировщиками службы ВАИ. Где-то в лесу, далеко за городком, слышалась не очень частая стрельба: там, помнится, располагалось стрельбище – не иначе, как личный состав практикуется в огневой подготовке.

Нас с "Лилит" высадили на центральной площади городка перед местным гарнизонным домом офицеров. Девушка лихо выпрыгнула из кузова, не дожидаясь, пока ей кто-то подаст руку. Это уже получается не дама, это уже получается «бой-баба».

– Итак, – произнёс я, поправляя китель с ремнём и фуражку. – Куда твоя душенька возжелала бы отправиться?

– А разве надо куда-то отправляться? – "Лилит" потянулась и полной грудью вдохнула чистый утренний воздух, только-только прогревающийся после относительно прохладной ночи: сказывалась близость речушек и крупных озёр. – Давай просто погуляем. Зачем спешить? Разве, мы на передовой?

Девушка мечтательно прикрыла глаза.

– Мы с тобой всегда на передовой, – вздохнул я. – Но ты права. Давай просто пройдёмся.

Одёрнул на напарнице китель и натянул ей берет.

Та, не мудрствуя лукаво, обхватила мою руку:

– Тебе придётся отыгрывать свою роль до конца, – хитро улыбнулась она. – Не сопроводите даму?

– Эта дама сама кого хочешь сопроводит, – улыбнулся я в ответ, беря девушку под руку. – Но, коль раз уж того она желает…

Все военные городки между собой похожи. Различия минимальны, но разбиваются НП однотипно. В этом гарнизоне тоже нашёлся небольшой парк, раскинувшийся за ГДО: к нему мы и двинулись неспешно, понимая, что успеем укрыться под прохладной сенью деревьев до того, как солнце начнёт жарить в полную силу.

Людей в парке было много: этого следовало было ожидать. После эпической мясорубки, уничтожившей инфраструктуру многих мелких НП и основательно повредившей оную же у крупных, делать дома нечего. Даже, если он и уцелел. Телевизор, телефон, интернет: если что-то и работает – то явно не постоянно и не в полную силу. А на улице – благодать… За прошедшие полторы недели убрали тела, воздух лишился кислого привкуса органики и гари, мирная жизнь опять вступала в свои права.

На лужайках в парке резвились дети, кто-то играл с собаками, отовсюду слышались самые различные звуки. И радостные детские крики, и редкие восторженные голоса собак, и мелодичные переливы гитар, и громкие протяжные призывы гармони.

На дорожках парка нам то и дело попадались молодые мамаши с колясками, дошколята на велосипедах, самокатах и прочей несамоходной технике. Пару раз встречались с такими же, как мы, военными: офицерами при параде, прогуливающимися со своими дамами (правда, последние не были в форме): рука на автомате тянулась к виску, отдавая воинское приветствие. Нам всегда отвечали тем же, а после мы спиной чувствовали устремлённые нам вослед взгляды. Я так чую, наши рожи, поседевшие раньше срока, знали не только местные военнослужащие.

Лето. Красота…

«Тихонько ветер шелестел травой, в степях над солнцем воздух раскалённый…», – почему-то, вспомнились мне слова песни. «Нам предстояло отыскать с тобой закрытый путь, кишлак войной спалённый».

Я поймал себя на мысли, что, хоть и иду под руку с девушкой, по сути своей, находясь вне служебного поля, но всё равно сканирую округу периферийным зрением и шестым-седьмым чувством ищу угрозу, которой нет. Похоже, меня конкретно приложило по мозгам: в прямом и переносном смысле. Даже сейчас, медленно прогуливаясь по гравийной дорожке парка, я ненароком стараюсь идти неслышно, поглядывая за растущими вдали деревьями и ища движение за кустами вблизи. Пару раз, увидев металлический отблеск меж гравийной подсыпки дорожки, с подозрением пытался обнаружить минную закладку. Долбоёж…

Похоже, это не осталось незаметным для "Лилит".

– Хватит пушку лапать, психопат, – тихо и нежно произнесла она. – Забудь, что ты при оружии. Мы на отдыхе. От кого ты собрался отстреливаться? От этих детей? Или от молодых матерей с грудничками?

Я и сам понимал, что веду себя, как чокнутый.

– Извини, – вздохнул в ответ. – Привычка, что ли?

– Дерьмовая привычка, – припечатала напарница. – Если уж ты, контуженный дебил, не догадался позвать девушку на свидание, то, хотя бы, веди себя, как джентльмен с дамой, а не как наёмник на прикрытии.

– Да уж, – усмехнулся я. – Контуженный – это слабо сказано. Просто… как бы это сказать? Не думал, что ты так легко переключишься. Ещё вчера мы с корабля на бал сошли, учинив тотальный экстерминатус, а сегодня – на тебе, свидание.

– А ты думал, я наглухо шизанутая? – спутница посмотрела мне в глаза. – Только о геноциде живой силы противника и думаю? Повёрнута на войне и разрушениях? Я, если ты ещё не понял, вообще-то, девушка!

– Ты знаешь, а я заметил, – хмыкнул я.

– Не похоже, – отрезала она. – Извини, грубо сказала, но…

– Забей, – отмахнулся я. – Ты права. Я никогда не отличался особым тактом в общении с девушками.

– По тебе не скажешь. Идею со свечами, кстати, я оценила.

– Спасибо…

Мимо нас навстречу прошла очередная пара: военный в форме со знаками различия капитана и его молодая жена с маленьким сыном – ребёнку, на глаз, лет шесть было. Паренёк неприкрыто пялился на нашу двойку во все глаза.

– Папа, папа! Смотри! – радостно воскликнул он, тыча в нас пальцем. – «Чёрная смерть!».

Я уже на автомате приветствовал офицера, поднося руку к виску. Тот одновременно ответил взаимностью:

– Не «чёрная смерть», а «Цикады», – наставительно пояснил он сыну. – Имей уважение к людям.

– А по телевизору их «чёрной смертью» называли! – не понял парнишка. – А почему «цикады»?

– Это радиопозывной их группы…

Дальше мы не слышали ни слова: разговаривали они не очень громко, да и каждый из нас шёл своей дорогой.

– Дожили, блин, – усмехнулся я, убедившись, что ушедшая семья нас не услышит. – Теперь даже малые дети «чёрной смертью» кличут.

– Ты заслужил это имя, – улыбнулась "Лилит". – После всех твоих выходок тебя не зря хотели в дальние гарнизоны отослать. Кто ты после этого? Плюшевый мишка?

– Я милый и пушистый! – заявил я. – А кто усомнится в этом – тому кирдык!

– Да я уж знаю, какой ты милый, – фыркнула "Лилит". – Тебя самого-то хоть кошмары по ночам не мучают?

– А должны?

Мы неспешно опередили молодую девушку с коляской: слишком юную, чтобы быть матерью укачиваемого в коляске ребёнка. Вероятно, старшая сестра или ребёнок неродной. Сколько семей разрушила эта война? Сколько унесла жизней? Сколько искалечила судеб?

– Мне уже давно не снятся, – тихо сообщила напарница. – Мне уже давно ничего не снится. Первый раз я места себе не находила, спала только одна, заминировав входные двери и наглухо заколотив окна, никогда не ложилась без заряженного автомата под боком. Потом стало легче: кошмары стали появляться реже. Последнее время мне не снится вообще ничего.

– Как и мне, – отозвался я. – Наверное, это даже хорошо.

– Как знать, – пожала плечами соратница. – Говорят, что сны не снятся только психически больным и психопатам. Якобы, сон – попытка разума рассортировать по полочкам накопленное за время бодрствования знание и информацию. А раз никто ничего не сортирует – значит, не работает. Раз не работает – значит, псих…

– Слышал что-то подобное. Не уверен, что это соответствует истине, но здравие зерно в этом, определённо, где-то есть.

Минуты через четыре я стал различать отдельные звуки синтезатора. Кто и зачем принёс в парк такое устройство – стало понятно почти сразу же. Последние сомнения рассеялись, когда мы увидели достаточно большое скопление людей: человек сто восемьдесят или двести, обступившее одну из скульптурных композиций парка – памятник «Воину-Освободителю».

– «…у кремлёвской стены, где раскинулся парк,
Люди молча, сняв шапки, стоят…».

До слуха начал доносится чей-то хоровой распев, с несвойственным русскому языку излишним смягчением звуков, которое не смогло устранить даже групповое исполнение.

– «…там пылает Огонь, и в земле рядом спит
Вечным сном Неизвестный Солдат…».

Мы с "Лилит" переглянулись. Хор, однозначно, пел женский: я бы даже сказал, подростковый. Отчётливо слышались голоса, принадлежавшие никому более, кроме как девушкам. Да и знакомыми они мне показались, что ли?

Наша двойка, не сговариваясь, двинулась к памятнику, заходя сбоку.

– «…ты за нас воевал, ты за нас жизнь отдал,
Чей-то сын, иль отец, или брат.
Помним мы о тебе, о тебе говорим,
И поём, Неизвестный Солдат!».

Ох ты ж ёксель! Вот это встреча! «Пантеры», едрить твой перепускной клапан через провёрнутый вкладыш шатуна коленвала!

Перед памятником Воину-Освободителю выстроился спиной к композиции в полном составе хор песни и пляски имени Полярного Писца, как я назвал это подразделение в день первого знакомства. Кристиян, за синтезатором, расположился на фланге от своей группы, Айка, как регент хора, без видимого напряжения и с необычайной лёгкостью дирижировала своими подопечными. Что ж. Петь они умеют: воочию убедился.

– «…мы приходим к тебе и приносим цветы,
Скромный дар от растущих ребят.
Мы клянёмся тебе край родной так любить,
Как любил Неизвестный Солдат!».

Ох ты ж, адский пылесос! Вот это мы удачно вышли погулять.

С нашей стороны было видно, как выстроившиеся полукругом люди снимали девушек на камеры, телефоны, КПК, фотоаппараты… у кого что было. Были все: младенцы на руках матерей, малые дети, подростки, женщины, мужчины, старики… Кто-то украдкой вытирал скупую слезу, кто-то плакал, не скрываясь. Мощная песня. И, хоть пели её сербы, даже на русском… Да блин, если б её пели на сербском: менее пронзительной от того она бы не стала.

Нас заметили. Гвоздена, неугомонная девчонка, махнула нам руками, радостно улыбнувшись нашей двойке. Проследив за направлением её взора, нам махнула и Айка. Кристиян лишь едва заметно кивнул. но дело было сделано: часть внимания слушателей было перекинуто на нас. Только этого мне не хватало… Теперь ещё и мы в кадрах затесались.

Кристиян принялся спасать положение: вдарив по клавишам синтезатора, начал с проигрыша, давая девушкам время перевести дыхание. Айка тем временем принялась отмахивать размер и ритм.

А вот и хреновая новость: некоторые девчонки начали пропускать слова и строки. То ли лёгкие не выносят, то ли горло болит. Я бросил беглый взгляд на "Лилит": та, кажется, поняла без слов. Надо дать им пару минут на восстановление дыхания, или концерт закончится на следующем же куплете.

– Пожелания есть? – спросила она. – Или всё равно?

– Что-нибудь тематическое, – тихо произнёс я. – Давай, например, «Ордена не продаются».

Девушка кивнула и молча отскочила к Кристияну, принявшись что-то бегло нашёптывать ему на ухо. Парень, не отвлекаясь от игры, молча кивнул и посмотрел на меня. Я показал на пальцах, что готов дать пару минут передышки.

Десетар српских оружаних снаг ещё раз кивнул и дал девушкам последний проигрыш.

Крис отыграл какую-то условную комбинацию, передав «своим» команду на только им одним ведомом языке нот, и перешёл на известную всем песню «Голубых беретов».

Я шагнул к середине строя и, сняв фуражку (показалась мне чуть-чуть не к месту: и так весь при параде, как у Вечного Огня), начал бегло вспоминать прогнанные в памяти строки.

– Мне старушка одна на вокзале, поохав сказала:
«Как не стыдно, сынок, жизнь свою начинаешь с обмана?
Где-то орден купил, нацепил, и бахвалишься людям.
Весь такой молодой, только совести грамма не будет!».

Не знаю, почему, но именно эта песня сейчас пришла мне на ум. Быть может, из-за «железок», что выписал мне Дегтярёв сотоварищи? Хрен его знает, я не разбираюсь в наградной кухне наших вооружённых сил. Быть может, что-то из того, что мы сделали, и впрямь тянет на представление к награждению, но…

– «Весь такой загорелый, видно с отдыха, жаркого юга.
Там на папины деньги гулял, веселился бездумно.
Ты сними, не позорь. Не позорь фронтовые седины.
Что ты знаешь, сынок, о войне? Ничегошеньки, милый…».

Я уже был готов к тому, что на нас будут смотреть, как на дорвавшихся до игрушек ребятишек. Я был готов к насмешливым взглядам военных, солдат и офицеров. Был готов к окрикам на улицах. Был готов к неудобным вопросам с этим в связи. То, что на территории гарнизона с нами общались, как с равными себе, всего лишь означало, что люди в курсе внутренней кухни. Да и, если вспомнить, как к нам обращались по первому времени…

– «Я бы мог рассказать той старушке, как плакали горы.
Как снега вдруг краснели от яркой рябиновой крови!
И как быстрые реки топили последние крики,
И как небо швыряло на землю горящие «МиГ»и!!!

Я мог многое рассказать в ответ на это. Как теряют людей. Как выходят из боя победителями. Как выполняют приказы, ставя задачи превыше своих моральных ценностей. Как отмываешь в ближайшем водоёме руки, по локоть в крови. Как шагаешь по дорогам, устланными костьми мертвецов. Как плечо немеет от отдачи. Как глаза застилает кровавая пелена в бою. Как едешь на «шишиге», перемалывая под колёсами мёртвых.

– «А ещё расскажу, как врывается горе в квартиры!
Как безумную мать не могли оторвать от могилы!!!
И тогда ты, старушка, поймёшь: ты меня не осудишь.
Ордена, как у нас, на базаре не встретишь, не купишь…».

***

– Хорошо спел, – похвалила меня "Лилит", когда площадка с памятником и «Пантерами» осталась позади. – Видно было, что от души говорил: не просто словоблудием занимался. И это – даже без репетиций.

– В гробу я видал эти репетиции, – вырвалось у меня. – Дегтярёв совсем охренел с этим Отделом связи с общественностью… Того и гляди – эполеты с шашкой навесят, аксельбант приторочат и пошлют в Кремль на награждение.

– Как будто, ты этого не заслужил, – серьёзно произнесла напарница. – То, чем ты занимаешься…

– …этим все занимаются, – перебил я. – Доброе слово – и кошке приятно. Но зачем из нас клоунов делать? Если так хотелось выделить нас – хватило бы и благодарности перед строем. Или плюшки какой.

Девушка вздохнула.

– Ну, ты, хотя бы, связь с землёй не теряешь, как некоторые. Не зазнаёшься – это хорошо.

– Будут продолжать в таком духе – зазнаюсь, – пообещал я.

– Я тебя верну в реальный мир из облаков, – улыбнулась спутница. – Поверь, знаю действенный способ.

– А кто его не знает? – хмыкнул в ответ. – Прикладом в челюсть – и собирай зубы по уголкам.