Благодаря тому, что рядом с ней уже много лет находилась по представлениям абсолютного большинства людей, оставшихся там, в прошлом - излишне, болезненно, ненормально чувствительная, патологически отзывчивая - душа Альберта - всё восприятие Консуэло постепенно, незаметно для самой цыганки обострилось до предела и большей частью было сконцентрировано на его реакциях и чувствах. И поэтому теперь Консуэло с дальнего расстояния могла услышать даже малейшее движение, увидеть едва заметный трепет ресниц, уловить самый слабый вздох.
Стоит лишь добавить, что в обычные (разумеется, если жизнь этих людей кто-то бы назвал обычной хотя бы в какой-то мере) дни - с музыкой, танцами, песнями и даже благими деяниями Альберта, когда его сердце не грозило совершенно обессилеть от тяжести чужого горя - это не доставляло цыганке сколько-нибудь ощутимых неудобств и не мешало жить и своими мыслями и чувствами, то и другое сочеталось, соединялось, смешивалось вместе, плавно, незаметно перетекая из первого во второе.
Здесь автор позволит себе совершенно нелогичное отступление - потому что эти мысли пришли к нему именно сейчас, этого просит душа, и, ко всему прочему, иным образом этому бы не нашлось здесь ни места, ни времени.
Теперь вместо подмостков роскошных театров Консуэло окружали необозримые изумрудные ковры из мягких трав, поля, усеянные цветами неброских оттенков, декорациями служили пышные зелёные кроны деревьев, а фоном выступали синие небеса с редкими белыми облаками; зрителями же были не искушённые и избалованные несметными богатствами представители великосветской знати, но простые крестьяне, чьи сердца чисты и открыты для ясного понимания живого поэтического слова, - и всё это со временем оказало постепенное, незаметное для неё самой, однако такое волшебное, благотворное воздействие на манеру движений и голос девушки, что, если бы кто-то, знавший цыганку до того, как Консуэло стала утешительницей всех несчастных - встретил её сейчас - то, вспоминая прошлое и невольно сравнивая с настоящим - не смог бы удержаться от выражения ещё большего восторга - настолько естественнее и изящнее сделались жесты девушки, а тембр - нежнее и звонче.
В каждом танце её тонкая, миниатюрная, изящная фигурка кружилась в руках Альберта с невиданными доселе лёгкостью и резвостью, а в улыбке девушки светились такая непринуждённость и весёлость, что со стороны это зрелище способно было доставить наслаждение - как эстетическое, так и духовное - несравнимо выше, нежели те спектакли с участием цыганки, что в своё время так часто имели удовольствие лицезреть сам король и его свита.
Длинные юбки из летящих разноцветных тканей развевались невесомыми волнами по воздуху при каждом грациозном обороте вокруг себя, а стройный стан с безупречными очертаниями груди, тонкой талией и идеально прямой спиной, облачённый в такой же пёстрый ситец с изображением большой бордово-коричневой розы, по причине своего оттенка и потому, невзирая на размеры, смотревшейся очень сдержанно и скромно - не давал отвести от себя взгляда.
Говоря же отдельно об Альберте - нельзя было бы не удивиться, узнав, что ещё совсем недавно - несколькими годами ранее - этот человек обладал всегда чуть неуклюжей, скованной походкой, а на его лице чаще отражались тоска и меланхолия, и единственное, что оставалось неизменным - неземная, невозможная красота, могшая превратно явиться роковой, губительной глазам юной незнакомки, и виной тому - сверкающая (нередко от ещё не высохших или близких слёз, но верно истолковать их природу, а зачастую даже просто заметить - смогла бы лишь та, что добровольно взяла на себя роль апостола и защитницы) глубина тёмных глаз, отрешённо устремлённых куда-то вдаль, поверх всех вещей...
Теперь же уверенность и ловкость танцевальных движений, которыми, казалось, наслаждался и сам молодой человек, искренние живость, свет и радость в его распахнутых глазах, любовь и нежность в улыбке Альберта в моменты, когда пальцы Консуэло на мгновение сплетались с его ладонью, её целомудренное тело на миг прижималось к телу молодого человека, заставляя всё в нём вспыхнуть, а самого Альберта судорожно вздохнуть, плотно закрыв глаза (и, хотя взгляд его на секунду становился чуть затуманенным и менялся уже на всё оставшееся время выступления - он быстро овладевал собой, и можно было угадать, что такие сцены - повторявшиеся не раз даже за один танец – придавали ему ещё больше сил, энергии и желания продолжать представление, делая его ярче и эмоциональнее), а мягкие, пышные, рассыпающиеся каскадом волосы девушки касались лица Альберта, окуная в облако, где смешивались ароматы лесных цветов – никак не позволяли узнать в нём прежнего, так часто пребывавшего в печали графа Рудольштадта и сказать, что когда-то всё было совершенно иначе.
Да, вне всякого сомнения, в молодом человеке тоже был этот источник жизнелюбия, радости и внутренней свободы – всё это даётся каждому из нас с рождения как основа бытия.
И, если на этом фоне наше участие в жизни встречает содействие и заруку со стороны родных и дорогих нам людей, то ведёт к совершению великих дел, приносящих главную плату – искренние радость, счастье и ощущение того, что ты нужен этому миру, воплощая свои идеи, идущие из самой глубины существа и поэтому никогда не таящими в себе хотя бы каплю тщеславия, жажды выгоды и неискренности.
Но когда наши самые светлые и угодные Богу стремления встречают на своём пути лишь непонимание, отвержение, насмешки, страх и даже попытки чинить препятствия – то очень скоро выражение желания быть не одинокими в этом мире, понятыми и поддержанными хоть кем-то – приобретает искажённые, преувеличенные формы, и продолжает, теряя свою изначальную форму, с жуткой настойчивостью прорываться и просачиваться наружу через эти неприступные преграды вопреки всему.
И чем более длительное время эта потребность не находит удовлетворения, тем становится ненасытнее, причудливее и удивительнее в своих проявлениях – и вот отсюда и порой детские наивность и открытость Альберта, и тот религиозный экстаз, в который он имел свойство впадать совершенно неожиданно, и желание помочь всем, не жалея себя, и доводя тем самым до полного изнеможения, и чрезмерная захваченность чувствами, пугающими своей силой временами даже Консуэло, которая за столько лет изучила, казалось, все его странности.
Но мы, увы, знаем, что не только подобные крайности были свойственны этой ни в чём неповинной душе. Пренебрежение самых близких по отношению к последствиям собственного презрения, упорное нежелание, неспособность понять, что именно их слова и действия явились причиной того, что они всеми силами пытались подавить – в конце концов, способно привести к тому, что подобные экзальтации приобрели черты того, что обыватели называют безумием. Не имея больше сил находиться в этой ужасной тюрьме, коей стали душа, тело, но, самое главное – физический мир, – рассудок, являясь невидимым и неощутимым ни зрением, ни осязанием – незаметно для на время начал покидать свой плен, улетая в тихое место – в безмолвную пещеру – чтобы дать себе отдых и не дать окончательно себя уничтожить – и какое-то время обитал там, в пустых галереях, где свободно гуляет ветер – бестелесной, прозрачной, невидимой, но живой, вихрящейся, движущейся субстанцией. И вот, тогда – в самый первый раз – почувствовав достаточное пространство и свободу – та искра, что была заронена равнодушием и слепым самолюбием людей, что плоть от плоти и кровь от крови молодого человека – начала превращаться в пламя – становясь всё необузданнее, раздуваясь вширь и всё выше взвивая свои острые языки, готовое, добравшись и до разума, сжечь его – не оставив даже крохотной частички, даже надежды на возрождение. Да, проявления этого отчаяния, безнадёжнее которого нет на свете, стремления не видеть и не слышать ничего, что напоминало бы о том ужасном плене, где вынуждена томиться физическая оболочка, заключающая душу – нельзя назвать случайными, они всегда связаны с мировоззрением, убеждениями и намерениями, исходящими из самой глубины сердца, и, как следствие – знаниями, полученными в попытках претворить последние в жизнь – а последние, как правило, имеют зримое, либо в известной степени схематическое воплощение, детали которого без труда дорисовывали необычайно развитое воображение и крайняя впечатлительность молодого человека – оттого и их конкретность и непохожесть на те, что создаёт внутренний мир каждого отдельного человеческого существа, подвергшегося самой изощрённым пыткам - насилию над душой, стремлению изменить её, заковать в жёсткие рамки, в чётко очерченный контур, не предполагающий выхода ни при каких обстоятельствах – и автор склоняется к тому, что правильнее бы было вместо помешательства называть их страданиями – дабы не оскорблять сим грубым и невежественным словом эту честную душу - а тем паче, если не забывать о том, что обратными сторонами подобных видений являются дар предсказания и способность забирать на себя избыток душевной боли других людей.
И отголоски этой части прошлого навсегда остались с ним – ибо слишком долго и слишком часто Альберт находился на грани – в шаге от того, чтобы кануть в бездну, которая сомкнутся за его плечами подобно тёмному, густому, шевелящемуся грозному, бездонному, бесконечному океану, где обитают тени, естественным или же насильственным образом освободившиеся от своей плоти и теперь говорящие на одном языке, и оттого способные беспрепятственно понимать друг друга и по признакам, не воспринимаемым слухом - ибо там это не выражаемо голосом - находить те, что наполнены теми же чувствами и устремлениями, и, принимая к себе "таких же" - становиться сильнее, и, достигая определённой степени влияния на живущих, создающие их руками новые масштабные духовные достижения и эпохи в жизни человечества после чего распадаются на мелкие, микроскопические частицы, подобные атомам, чтобы, дождавшись прибытия новых сил, собравшись воедино, вновь приступить к творению иной реальности - уже в других местах - если планом было не глобальное изменение жизни человечества - но последнее происходит раз в несколько тысяч лет и требует колоссального количества времени на ожидание достаточного количества источников энергии, на подготовку и реализацию столь масштабных процессов, сравнимых с приведением в действие маховика гигантского механизма, состоящего из множества, в свою очередь, так же огромных, исходя из людских представлений, частей.
И, разумеется, все эти испытания не могли не наложить отпечаток на привычки и глубинное состояние его сердца, далеко не всегда осознаваемое им самим, но являющееся теперь глубинной, неизбежной частью основы, сути натуры молодого человека. Некогда порождённое страшной безвыходностью на этой земле стремление к самоуничтожению – уходу в горний мир – к долгожданной свободе – помимо воли вызывает чувства, противоположные любви к жизни, создавая персональный ад, из которого так часто, имея те остатки сил, лишь физически - почти каким-то чудом - способные удерживать на этой земле - уже не выбраться самостоятельно жертвам греховного произвола - тоску и отчаяние со всеми их невыносимыми оттенками - настолько пропитывающие душу, въедающиеся в неё, что становится невозможно полностью смыть остатки этой скверны, избавиться от неё раз и навсегда.
И Консуэло интуитивно, неосознаваемо понимала и чувствовала все эти причины и следствия – но именно из-за того, что она не могла чётко, словесно, определённо, логически сформулировать для себя это понимание, а также только зародившаяся и ещё не развившаяся вполне способность предсказывать, предвидеть будущее - в те минуты, когда её глазам представали зрелища самоистязаний Альберта во время видений - вызывали в ней страх за его жизнь и преждевременную печаль, связанную с тем, что когда-то она не сможет предотвратить самую горькую трагедию в своей жизни.
Но в этом страхе была и доля оправданности - ведь, как понимает читатель, и как уже было сказано - столь выдающаяся личность, наделённая многочисленными способностями, имела в своей основе несовершенную, человеческую природу, неспособную в течение слишком долгого времени прилагать усилия, чтобы не подчиняться призывам злых сил, взращенных в его душе непониманием и эгоизмом тех, кто должен был стать первым оплотом во всех делах. Но сейчас таким оплотом - обязательно - как награда за непоколебимые стойкость, силу и смелость - встречающимся на пути одиноким и не принимаемым обществом, но упрямо невзирая на порочность ближнего и дальнего окружения - смелым, мужественным и благородным людям, чья душа не омрачается злобой и обидой на весь мир, но напротив, восстаёт на битву с тщеславием и гордыней - стала она. И девушка понимала свою огромную ответственность, свою причастность к этой великой миссии, своё предназначение - оберегать, охранять и ограждать эту непомерно, нечеловечески сильную и вместе с тем порой хрупкую, словно хрусталь, душу... - да, это две стороны одной медали - как рай и ад, между которыми нет золотой середины в обычном понимании, но есть некое подобие равновесия - хоть и хрупкого, непрочного, но позволяющего в течение какого-то времени сохранять относительный или даже абсолютный душевный покой.
И, возвращаясь к наблюдениям за молодым человеком в настоящем времени - думаем, не стоит и говорить, что описанные несколько выше чудесные перемены не произошли бы, или, проявившись, не были бы так заметны, не будь рядом доброй и деликатной Консуэло, ненавязчиво передавшей Альберту часть своей натуры, коей в большей степени были свойственны весёлость и беспечность. В этом практически целиком была заслуга девушки.
Во время совместного сочинения и репетиций новых пьес они порой играли одни и те же сцены по несколько раз - но не только для того, чтобы лучше запомнить реплики и действия. Это была маленькая хитрость Консуэло - добиться подходящей степени раскованности и открытости со стороны молодого человека. Но это удавалось не всегда. Цыганка не настаивала, не требовала, понимая, что от подобной натуры нельзя добиться того, чего не таят душа и сердце, да и, разумеется, не преследовала такой цели, и не расстраивалась, когда её попытки так и не увенчивались успехом. Если с самого начала не получалось добиться подходящей степени раскованности со стороны молодого человека - при повторении она смотрела в его глаза с ласковой улыбкой, поддержкой и участием, заметными только ему одному, а если и это не помогало, то произносила свои слова с чуть преувеличенными интонациями, и очень часто это было именно то, что способно растопить лёд, тающий каждый раз, когда усилия девушки не проходили даром, но через очень короткое время неизбежно тонким слоем нарастающий вновь.
Нередко выходило и так, что уже на выступлениях - пусть не всегда первом представлении новых пьес - в Альберте вдруг просыпалась та самая, необходимая непринуждённость и раскрепощённость, что, конечно же, приятно удивляло и радовало Консуэло.
И со временем подобных стараний ей приходилось прикладывать всё меньше.
В самом начале исполнения их совместной миссии девушка переживала за то, как он справится со своей ролью - ведь в отличие от работы в ордене теперь его слушателями и зрителями были люди, которых не нужно было готовить, начиная издалека, рассказывая истории, имеющие мало отношения к делу, а это значило, что отныне должно прямо говорить и показывать те истины, которым суждено проникнуть в бесхитростные сердца бедняков.
Волновалась она и за себя, потому что ранее так же несла свет истины среди ослепительных интерьеров дворцов и особняков, и сияние роскоши слишком часто затмевало огонь правды, и оттого неизменно приходилось идти на всевозможные ухищрения и придумывать сказки, медленно подводящие к сути того, что она стремилась донести.
К тому же, тогда они совершали своё посланничество поодиночке - теперь же исполнять святой и полностью добровольный долг им предстояло в унисон, в единых сюжетах и мотивах, в согласии жестов и взглядов...
В тот день, когда они окончательно подготовили первое представление - специально достаточно короткое и не слишком сложное - девушка видела, что ощутимую тревогу испытывает и Альберт. Его беспокойные быстрые шаги туда и обратно в одних и тех же направлениях, частая задумчивость, глаза, опущенные к земле, невольная внутренняя отстранённость, безотчётное стремление к уединению, из-за которого он не сразу откликался на её обращения, сжимание пальцев в замок и прикосновения ими к губам, устремление взгляда к небесам и нехарактерная даже для молодого человека неразговорчивость - всё это говорило о том, что Альберт так же тревожится за двоих, что множество мыслей одолевают его ум.
Цыганка старалась не нагнетать атмосферу выражением собственного волнения и не мешать размышлениям молодого человека.
Но, разумеется, и он знал, что испытывает Консуэло в преддверии нового этапа своей жизни, и дарил ей спокойные, светлые, ободряющие взгляды и добрые улыбки, полные доверия, гордости и уверенности, как бы говоря:
- Нам нечего бояться. Бог избрал нас. Кто, если не мы?.. Я верю в тебя, я не смею сомневаться в тебе, ты не раз показала, на что способна.
Тогда, стоя напротив друг друга посередине пустого широкого зелёного луга, они, со всей серьёзностью, с выражением лёгкого страха, обманчивого, но такого естественного, объяснимого для людей, вступающих в новую пору своей жизни, чувства внутренней хрупкости по причине слишком большой тяжести ноши и одновременно мужества и твёрдости на лицах, с бьющимися сердцами, бледные, с заострившимися чертами, но бесконечно воодушевлённые, пребывающие в предвкушении и приятном волнении от осознания масштабов той ответственности, что лежит на их плечах и дел, предстоящих им отныне - посмотрев друг другу в глаза и сцепив руки, сказали друг другу (от волнения их дыхание было поверхностным, частым и едва заметно прерывистым):
- Мы справимся. Во имя свободы, равенства и братства на земле, - и обнялись, крепко прижавшись друг к другу и закрыв глаза. Молча простояв так несколько секунд, словно прислушиваясь к тишине и напоминая друг другу о любви, их соединяющей, которая ни за что на свете не позволит потерпеть крах, Альберт и Консуэло отправились навстречу своей новой судьбе.
