Михаил Пришвин – писатель, известный каждому с детства. А потому читательским вниманием обойдён и литературоведением недооценён. Мы со школы запомнили, что это певец природы, строчки которого прекрасно подходят для диктантов по русскому языку.
А Пришвина надо читать во взрослом возрасте. Зрелому глазу открывается вся негромкая прелесть его текстов, наполненных любовью к жизни, зоркой мудростью и мягким деликатным юмором.
Здравствуйте!
Повесть «Славны бубны» - путевые записки. Пришвин всегда писал на основе собственных впечатлений. Отправлялся в путешествие, прихватив блокнот для заметок, а по возвращении печатал в журнале вдохновенный текст, передавая читателям не только географические и этнографические подробности, но и особую поэтику дальних краёв.
Начинал он свои путешествия с Севера. Белое море, Кольский полуостров, Северный Ледовитый океан – оттуда Пришвин привозил и личные впечатления, и предания суровых территорий.
А сам чувствовал себя весенним вестником – уезжая на север в марте-апреле, привозил туда первые весточки солнечных дней, весеннее настроение в край нетронутых снегов.
Но однажды Михаил Пришвин решил отправиться на юг – за весной. Когда промозглый климат вгоняет в кашель и депрессию, хочется тепла и солнца.
И в марте 1913 года писатель сел на поезд, идущий в Крым. С ним вместе в вагон заселилась бледная петербургская публика, которой врачи щедро прописывали целительный южный климат – всем подряд, включая кошек.
А вот что только вчера случилось в генеральской семье: доктор целую зиму лечил кошек у генеральши, ничего не помогало, кошки хирели; вчера генеральша сама заболела, стала упрекать врача. «Что я могу сделать,– ответил он,– вашим кошкам вреден Петербург, не в моей власти изменить климат!» – «Почему же раньше вы не сказали об этом?» – удивилась генеральша. И тут же стала снаряжать кошек к Крым…
На другой день, когда я сидел в вагоне, вижу, несут золочёную клетку, вероятно, с этими самыми больными генеральскими кошками. Я поехал, и кошки со мной поехали в Крым.
Все отправились за поправкой самочувствия, а Михаил Пришвин – за материалом для повести «Славны бубны».
Поначалу эта повесть была опубликована под заголовком «Завидный край». Но потом автор придумал другое название, глубже и многозначней.
Это – часть поговорки «Славны бубны за горами». В том смысле, что за дальним забором трава зеленее. Но Славные бубны звучали в то время особенным смыслом.
В 1912 году поэт Максимилиан Волошин, писатель Алексей Толстой, художники Вениамин Белкин и Аристарх Лентулов, отдыхая в Коктебеле, решили открыть модную кофейню для туристов и дачников. Название дали столичное – «Бубны». Чтоб вся богемная публика вспоминала и объединение «Бубновый валет», и петербургский ресторан «Вена»
Волошин, человек шумный и увлекающийся, не раз подавал Пришвину идеи путешествий. И не все эти идеи были удачными. Поэтому, когда Волошин в красках расписывал прелести Крыма, умудрённый опытом Пришвин вспомнил поговорку о славных бубнах. И назвал повесть именно так – с дружеским приветом Максимилиану Волошину.
Вся повесть наполнена ожиданием встречи с чудом. Предвкушение Крыма начинается с того момента, как поезд отходит от вокзала в южном направлении.
Необыкновенными цветами убранною представлял я себе на юге весну, и цветы эти пахнут особенно: понюхаешь – и сразу о всем догадаешься и вспомнишь свое такое далекое, последнее, что уже не себе одному, а всем равно мило и чего из-за привычки никак не доищешься в обыкновенных наших деревенских летних цветах.
Крым – особый мир, манящий чудесами.
Мой друг хвалился своим садом в Крыму, писал мне, что сотни сортов развёл он себе роз, каких я еще никогда не видал; в саду деревья посажены необыкновенные, с такими большими цветами, что ранней весной, когда листьев на дереве еще нет, от одних этих цветов под деревом тень, как у нас в июле от лип. Естьмагнолии, американские бамбуки, итальянские кипарисы, вавилонские ивы, араукарии, допотопные растения, раины высотою до звёзд, но самое главное – веллингтония, дерево жизни, вечно живёт и растёт, если погибает, то не от себя.
Волшебный полуостров, отделённый от остального мира чудесной преградой, где время и пространство складываются в особенный хронотоп:
Мир для них на юге – синее море, где на зелёных островах живет какая-то Маговей-птица, а на север – стена Яйлы и прямо за Яйлою – какая-то Москва, тоже похожая на голубую Маговей-птицу. Райский сад, горы и море, тёплое, синее, где некогда жили эллины,– чего же больше?
И вот наконец доезжает автор до благословенного края. А там что?
Дождь не мокрый, снег не холодный.
Всё непривычно, непонятно, многоголосый мир оглушает спрессованной воедино тысячелетней историей, переплетается разными языками и верами, петляющими тропками. Трудно бывает найти верную дорогу, а ещё труднее пройти по ней.
Один человек говорит:
Невозможно взойти на Ай-Петри.
А другой:
Очень просто, очень легко взойти на Ай-Петри.
И оба правы
В книге написано: человеку можно взойти на всякую гору; почему же нельзя взойти и на Ай-Петри?
Мудрые люди на крымском базаре говорят разное, и не противоречат друг другу
– Видите ли,– ответил грек,– бывает так, что в одно время и возможно, и невозможно. Ваши учёные люди говорили о всех, для всех в это время пройти невозможно. Я посмотрел на ваши грязные сапоги и подумал: «Так много вы ходите! Для вас – всё возможно». Но теперь у вас сапоги чистые, вы стали, как все, и потому для вас невозможно. Идите же смело; когда вы пройдёте, будет и всем возможно.
– Куда, на Ай-Петри? – сказал армянин.– И хорошо, я верно говорю: кто жил в Петербурге на седьмом этаже и три раза в день поднимался без лифта, тому уж не страшны Крымские горы.
В повести Пришвина звучит Крым, ныне с трудом узнаваемый. Некоторые названия исчезли навсегда: Байдары, Отузы, Кокозы. Теперь в картах Орлиное, Щебетовка, Соколиное. Тюркские обозначения ушли, уступили место русским. Так же, как до этого растворялись в веках греческие, римские, генуэзские слова. Но что-то всегда оставалось. И сейчас крымская география ласкает слух чудесными созвучиями, смысл которых недоступен живущим ныне.
Весной пробуждается Крым, и вновь плывут триремы Одиссея, строят геометрически прекрасные крепости суровые латиняне, закрывают бухты расчётливые генуэзцы, уходят в горные монастыри непреклонные христиане, пасут свои табуны потомки ордынских ханов, ослепляют жестоким блеском посланники османских султанов, строят белые города екатерининские любимцы, адмиралы, скрепя сердце, посылают в бой обречённые корабли.
И всё это вечно живёт за заснеженным краем Яйлы. Крым хранит свои чудеса для забывчивого мира.
Хочу спросить всех (особенно крымчан):