Интерактивная сказочная повесть
НАЧАЛО ЗДЕСЬ
ГЛАВА 9. БРАТЦЫ
— Братцы, возьмете?
Тон похожего на волка человека в офицерской шинели отнюдь не был просящим. Скорее, деловитым. Отчасти даже нетерпеливым. Казачки, покуривавшие у сдвинутой двери теплушки, воззрились на старшого, Парфена Силантьича, — не в смысле бешеной субординации (какое там!), а просто как на человека, поболе видавшего и знававшего неожиданные повороты, из-за которых могут всыпать. Парфен Силантьич перегнал языком цигарку с левого угла рта на правый:
— А тебе куда надо-то?
— Даурия, — коротко ответил человеко-волк.
— Да ну? — удивился Парфен Силантьич. — Туда путь закрыт. С атаманом говорить надо. А атаман как рассуждает: можно на Даурию пропустить. Но проще повесить.
Красивая дама, вся в черном (но не в трауре, а так) по-видимому провожавшая человеко-волка, охнула при этих словах. Человеко-волк тут же порывисто сжал ее руку в черной (но не траурно, а так) перчатке.
— Не волнуйся, Аня. Главное, не волнуйся. Я найду слова... — Он снова повернулся к Парфену Силантьичу. — Но вы-то сами куда собираетесь?
Парфен Силантьич пристально вгляделся в человеко-волка.
— Где-то я тебя видел... да мы в Читу, к атаману...
— Оставляя позиции? — горько усмехнулся человеко-волк. — Енисейский полк?
Тут и Парфена Силантьича, наконец, посетило прозрение.
— Никак, Верховный? То-то, смотрю, похож. Я бы сразу признал, да чудно было, что ты один, только с бабой...
— Рассуждать? — холодно спросил человеко-волк, и Парфен Силантьич тут же поправился:
— С барыней. Ты не обессудь, Верховный. Жрать нем нечего, стрелять нам нечем. К красным мы не хотим перекидываться. Только атаман остается.
Человек-волк остро поглядел на Парфена Силантьича.
— А почему не к красным?
Народ в теплушке заерзал при этом вопросе. У каждого был свой ответ, но Парфен Силантьич подвел общий знаменатель:
— Потому, что нервные мы тут все барышни. Чесночного духу никак не выдерживаем!
«Барышни» дружно загоготали. И лицо человеко-волка изменилось. Вроде из образованных он был — а грубая, дурацкая шутка подействовала.
— Ребята, так место у вас найдется?
— Ну, видишь, — до сих пор стоим? Значит, тебя ждали.
Парфен Силантьич даже протянул руку человеку-волку, но в него вцепилась Аннетт:
— Я с тобой!
Человеко-волк (он же адмирал, он же «Верховный») вчистую расквасился.
— Аня, но ты же не понимаешь, что такое теплушка... я не смогу...
Чего Верховный «не смог бы», Парфен Силантьич прекрасно понимал.
— Не ходи с нами, барыня, не нужно это. Жди здесь, прячься. Может, еще и вернется твой. Если до Даурии доедет.
— Если? — уточнил Верховный. Рука, которую он держал в кармане галифе, заметно напряглась. Парфен Силантьич покачал головой.
— Ну что ты в самом деле? Скажу я «когда» — тебе легче станет? Страны у нас нет, а ты нам страну не преподнесешь на блюдечке. Залезай, давай — на ходу ты наш гость, а если машинист сволочиться начнет, так твой наган лишним не будет.
Верховный торопливо поцеловал Аннетту.
— Я вернусь, вернусь обязательно...
Аннетта смотрела на него с большой любовью и большим сомнением.
ГЛАВА 10. РОДНОЕ
Философию надо изучать в теплушке. В отсутствие рельсов философия приобретает необязательный, факультативный характер.
А вот когда постукивают колеса... особенно в восточном направлении. Впрочем, на запад никакие поезда не ходили. С запада кошмар надвигался. Что-то темное, похожее на быка. В полнеба. В детстве полагал маленький Саша, что бык этот живет под кроватью. В безлунные ночи выходит, тяжело и бесшумно топает в коридоре (а можно ли бесшумно топать? Он такой, этот бык!), заходит в зал и как-то странно стоит в зале — как бы наравне с мебелью; то ли шкаф, то ли бык... сходи, Саша, в зал, уточни... еще чего! Саша цепенел от страха под одеялом. Днем смелей становился — сам себе в укор под кровать заглядывал, хотя и так было ясно, что никакой бык там поместиться не сможет; пусто под кроватью, пусто. Пылинки танцуют в солнечном луче... успокаивают. А чего успокаивать-то, если быка нет?
С возрастом детские сомнения не исчезают, а плавно переходят в сумасшествие. Да нет, адмирал был к себе излишне критичен. Ну да, при мысли о том, что происходит на западе, у него неизбежно возникал образ быка... того самого... и еще он понимал, почему руководящие быком товарищи так любят красный цвет. На самом деле, они его вовсе не любят, но быка надо раззадорить... снесет он все ради них, а потом уже на ровном месте они начнут строить. Что именно? Это уже было за пределами кошмара. Если честно, адмирал не был уверен, что сохранил бы решимость вернуться в Омск, если б не Аннетта... ну да не важно. Аннетта и есть его честь.
Порядок в теплушке был образцовый. Водку Парфен Силантьич признавал только по праздникам и в триумфальном, так сказать, смысле. Праздников в году было много (может, и сейчас был какой), но вот триумфом их перемещение на восток назвать было никак нельзя. Посему — сухой закон. Строго.
Махорка — только со скуки и при отодвинутой двери. Не на ходу, стало быть. Состав куда-то все-таки шел, и это было, по сути, настоящим чудом. Дышать было страшно на это чудо. Обычным дыханием. Не то, что махорочным.
Хотя — в соседних вагонах это похоже понимали не очень. Судя по выкрикам, доносившимся даже сквозь стук колес, там пили какую-то дрянь. Иногда и палили от избытка чувств. А что такое — палить в теплушке, когда снаружи мороз в сорок градусов? Парфен Силантьич только головой качал. «Не доедут. А доедут — на кой они? Атамана не знают. Оврагов под Читой много».
Адмирал, слушая такие слова, только кивал — конечно, от Верховного Правителя России можно было бы ожидать и каких-то ценных дополнений, но дополнения как-то не приходили на ум. Точнее, было совершенно ясно, что они излишни. А поскольку Парфен Силантьич ценил сообразительных, адмирал сразу же попал в число его любимцев. Точнее стал Главным Любимцем (неплохая карьера для Верховного Правителя). Выражалось это вот в чем: у Парфен Силантьича был с собой и чаек, и сахарок, и чаевничать он мог бесконечно (не пил чай он только когда спал). Само собой и приглашал гостей на чаепития, но не весь же вагон сразу — с Иисусом себя, проявляя христианское смирение, Парфен Силантьич никоим образом не равнял. Трех гостей на заварку, не более — и не одних и тех же (упаси господь создавать такой повод для раздора!), а все время разных, тех, кто успел от заварки до заварки хорошим делом, а то и словом (поскольку делать в теплушке было особо нечего) отличиться. Исключение было сделано только для адмирала — ему приглашение делалось всегда, он коротко говорил «Благодарю» и молча накачивался чаем в неимоверных количествах.
Уюта добавляли сказки. О ком можно рассказывать сказки в теплушке? Естественно, о машинисте. Время от времени поезд по таинственным причинам останавливался. Отодвигали дверь, таинственности прибавляла зимняя ночь, многозначительно игравшая алмазами. Казачки вылетали из вагона, набирали в ведра душистого, озорно искрящегося снега (все для того же чайку), залетали назад, подброшенные крепким морозцем. Морозец и в вагон заходил, пощипывал, вступал в шуточную борьбу с печным жаром — но дверь задвигали только, когда состав трогался снова. Никто не жаловался — даже те, кто спали в удалении от печки. Ведь Парфен Силантьич и сам спал в удалении от печки — «у жара спать — медведь придет во сне, оближет». Для взрослых людей — несолидно. Близко от печки спала мелюзга, к тому же проштрафившаяся (хотя бы возрастом своим ничтожным). Адмиралу, естественно, предоставили место в конце вагона, и он блаженствовал — познал он формулу счастья, давным-давно выведенную китайскими лекарями: главное чтобы ногам было тепло. Голова пусть будет в прохладе. Ну да, дощатая стена продувалась. А ноги-то...
Но мы о сказках хотели поведать. Поезд трогался снова, дверь задвигалась — начинала работать мысль: а чего он останавливался-то?
И Парфен Силантьич, как признанный старшой, направлял мысль в безупречное русло:
— А вы машиниста-то видели?
Кто-то видел, кто-то нет, но разница между первым и вторым в сравнении с осведомленностью Парфена Силантьича была ничтожна.
— Да не томи, просвещай! — раздавалось из всех углов теплушки.
Парфен Силантьич отхлебывал чайку, приступал к сказу:
— Хотел я вас, братцы вы мои, увезти далеко-далёко... к молочным рекам и кисельным берегам.
Теплушка на это дружно гоготала.
— К московским жидам, что ли? Силантьич, мы бы и без тебя на них вышли.
Парфен Силантьич на это хмурился.
— При мне живом вышли бы да не все.
Он поглаживал ствол пулемета — непременного спутника чаепитий. Спутник лоснился от смазки, щеголял заправленной лентой — пусть и не совсем то, что надо для теплушки, но у Парфен Силантьича еще и лимонки на поясе висели. А все понимали, что это вариант философский, безошибочный... Парфена Силантьича спешили успокоить:
— Силантьич, не огорчайся. Мы ж знаем, чего твое огорчение стоит...
— Ничего вы, балбесы, не знаете, — ворчал Парфен Силантьич. — Думаете, мне тогда охота было... Ладно, не сбивайте. Решил я увезти вас в Беловодье-страну, потому, что в местах попроще никакого толку от вас нет. Пошел к коменданту вокзала. Охрана у него легкая — даром, что усищи как у тараканов и наганы зубами перегрызают, а водку пьют. У меня с собой шкалик — давайте, говорю и за батюшку вашего, и за матушку. Не уверен я, что люди их родили... но не важно. Пошли они отдыхать, а я уже к коменданту прохожу. Смотрю — а это фрукт посерьезнее. На вид — лет восемнадцать, патлы до плеч, атласным шарфом цвета семги повязан, сидит, бокал на свет разглядывает. Я ему: «В Читу хотим. Не поможете, ваше сиятельство?» Он мне: «Не шуми, хам. Видишь, что у меня в бокале?» Я: «Да откуда ж мне знать? Я в пойле не разбираюсь». Он: «Это не пойло, болван. Это шабли. Я пью только шабли. Кончится шабли — я застрелюсь». Я перекрестился: свят, свят, свят! Он: «Да что ты как баба на исповеди? Вам сколько вагонов надо?» Я: «Один! Только один, твое сиятельство, голубчик!» Он глаза прикрыл, как будто я уже неделю у него над ухом жужжу; процедил вяло: «Один вагон — один ящик».
Казачки залюбопытствовали:
— И где ж ты ящик добыл, Силантьич?
— Где, где? Пошел к этому Жанену, генералишке. Кстати, — Парфен Силантьич повернулся к адмиралу, — Александр Васильич, ты чего ж этого Жанена не шлепнул?
Адмирал глянул волком:
— Все просто у тебя.
— Так оно ведь и действительно все просто, — широко улыбнулся Парфен Силантьич.
— Что ж ты ко мне в советники не пришел? Если знаешь, как просто?
— Да высоко до тебя было... Верховный Правитель!
— Значит, судьба такая. Ты не объяснил, я не шлепнул. Ну рассказывай, что там Жанен?
— Да все просто. По деловому. «Меня не интересует, куда вы хотите ехать. Меня интересует, откуда вы хотите уехать?» Это все через толмача говорилось. Я отвечаю: «из Омска, откуда ж еще?» Он — сухо так: «Что вам нужно, чтобы убраться из Омска?» Я: «Да всего лишь ящик шабли, ничего больше». Жанен головой покачал. «А, это все тот же безвкусный позер? Удивляюсь, почему Колчак до сих пор его не шлепнул». «Да не умеет он шлепать», говорю. «Умел бы — разве я бы с тобой тут разговаривал?» Жанен адъютанту: «Проверьте что у нас с шабли». Адъютант вернулся: «Последний ящик». «Выдайте». Принесли ящик, я проверил. Говорю: «Разрешите отблагодарить по-нашему, по-казацки». Жанен ухмыльнулся — противно так. «Это подарок».
«Парфен Силантьич», зашевелилась аудитория, «да что ты нам душу травишь этим Жаненом! Давай веселое, про машиниста давай!»
Парфен Силантьич заулыбался. Воспоминание про машиниста, видать, грело душу. Да и печка бросала алый отблеск на бородатую, хитрую физиономию.
«Хороший он человек», подумал адмирал, задремывая. Рассказ про машиниста доходил уже урывками.
— Найдешь, бывало, в лесу белый гриб — экий молодец! Шапку надвинул, о чем думает — не поймешь. Так и машинист наш... фуражку на лоб, а там непонятно — есть лицо или нет. И все в сторону смотрит... на столе весы... золото, серебро — все на вес. «А платину», говорю, «берешь?» Он все так же в бок, как будто черта в углу видит... но уши навострил. «Платину так беру, не взвешивая». Сразу видать — умный человек. Да вот только платины у меня не было. Так что пошла у нас беседа — он на весы поглядывает, я подсыпаю, он поглядывает, я подсыпаю. «Никак на полпуда идем?» спрашиваю. Мне словно мышь из подвала пропищала в ответ: «Все по таксе». «Порядки у вас тут», говорю. «Где Чита-то хоть находится, знаешь?» Мышь из подвала: «Не ошибемся».
Проваливаясь в сон, адмирал чувствовал, что никогда в жизни ему не было так хорошо и спокойно.
ПРОДОЛЖЕНИЕ