А смешивать два эти ремесла
Есть тьма искусников — я не из их числа
А. С. Грибоедов «Горе от ума»
Жила-была голова. Сначала голова была небольшая, нормальная, а потом она как стала расти! так и выросла большая-пребольшая. Уух, голова! Всем головам голова. Громадная голова, раздутая и тяжелая. Распухла. Пух-пух. И дышит тяжело, и вздыхает. Пух-пух.
А почему голове тяжело? Почему она дышит так тяжко? А вот почему. Голова — это разум есть, умом живет голова-головушка, и не ведомы ей дела сердечные, чувств полные. А тут горе-луковое приключилось. Подмешались к головушке страсти душевные, а голове по чину не положено в эмосиях животных сидеть, голова, мол, достижение человека. «Думать, а не чувствовать» — вот и указ, и закон, и правда жизни головы. А голову перекосило, и больше не соблюдается указ: слово не твердо, а зыбко, мягко.
И все на голову давит и давит, и сжимает и сжимает. И ширится голова, и растет потихоньку. И все давит, и давит, и вздыхает, и вздыхает. Поседела уже, серебром отливает, серебром отливает с золотом внутри. Пух-пух.
И вот стала голова думать, что ей делать, чем ей заняться, как переправу найти, а если не найти то, что надобно сделать, дабы муки свои головные облегчить. Да вот потерялась голова. Заполонило голову, и нет свободы и места ей. Думает и думает, и не может придумать. Ломается голова, да не сломляется, хватается, да не ухватится. Пух-пух.
— Эх, пропала головушка!..
Захотела уже голова повеситься и стала вокруг оглядываться, как бы разделаться с самой собой. А вокруг стены. Выдумала! И начинает голова биться о стену. Бьется и бьется. Бьется и не ломается.
— Ох, головушка, лихо-тошно тебе, чем бы другим заняться тебе?
Чем бы тебе заняться, головушка моя, лихая, ясная, светлая?
Скакала бы, плясала по лугам,
Скакала бы, плясала по лугам,
По зеленым дубравушкам,
По зеленым дубравушкам…
Бдыщ.
И содрогнулось все! Вот перекосило, так перекосило, а раньше и не думало так вовсе. Да и сейчас не думает особо, ибо чувств много и думать трудно, мутно, туманно.
Бдыщ-бдыщ.
Бьется и бьется. И в синяках, и в ссадинах, и кровь по бровям соболиным течет, и кровь по устам алым течет, и по коже белоснежной течет. Красота красная воистину! И была голова красивее всех голов среди всего живого, но не знала этого голова. И билась дальше. А от ударов голова аж закружилась. И в пляске сумасшедшей крутится, карнавальной. Ибо все вверх-тормашками, и голова стала как сердце, а сердце, видать, как голова. Ну или как жопа, кто знает? Я-то не знаю. А вообще про таких говорят, дурная аж крутится.
Кричит голова, и плачет голова по себе. И больно, и не можется, и никак не выбросить ядовитую отраву. И покоя ей нет, и водоворотит и конца этому нет и не видать, и не выбить ничего из головы. И застыла в горе своем, и нет ей свободы и мира.
— Что же ты наделала с собой, головушка? Что же ты творишь? Оох, оох…
Ты бы вольная головушка была,
Ты бы вольная, молоденькая…
Кружится и вертится и вертится и кружится. В вихре унеслась, вскружилась еще пуще. Вжик! В надежде уносится вверх, с надеждой улететь хочет. А все без толку, ибо голова — есть голова, и голова должна головой заниматься, а не сердцем. И вот голова все мучится и мучится, и не видит, и не слышит, и не понимает ничего, потому что голова слишком много ощущает — а так не положено. Голова на то и голова, а не задница и уж тем более не сердце, кому надобно.
А потом опять как врежется в стену со всей дури. О-па!
Бдыщ!!
Аж стена дрогнула, и все дрогнуло! Вздрогнем за упокой! Вот дурная голова!.. А на самом деле, голова просто устала. Помянем! Да упокоится душа твоя… Стоп! У головы души нет: у головы есть умишко, а души нет. Это душа втерлась в голову, и сломалась голова. Вот так вот. Да пусть тогда и душа успокоится, и голова успокоится, и вообще пусть настанет покой присно, и во веки — и помолимся всем богам и божкам, божищам и богищам, чтобы помощь была голове...
А потом отвалилась голова от стены, и потерялась совсем. Потерялась, запуталась, заплутала в плену своем, и все не находится никак, и густо все кругом: глухомань снаружи, а внутри — переполнено.
И кругами стала ходить, и набрела на другую стену. И опять стала биться о стену. Выбить бы! Выбить бы! Выбить бы!
Выскочит! Выскочит! Выскочит! Выскочит!
Рухнули.
Не выскочит из головы!
Бьется и бьется голова о стену. И ломается, и ломается, и крови уже много натекло, и разбиты уже и брови, и губы, и черепушка уже треснула, да не разломится все никак до конца. А внутри пух-пух, пух-пух, пухнет и давится. Токмо словно хуже стало. Не укладывается...
— Колыбельную тебе спеть, головушка моя, чтобы покой тебе был, и мир! Ну с миром! Покойная голова, да будет так!
Баю-баюшки-баю!
Ну, заснула…хоть бы навек!
Баю-баюшки-баю!
Бум-бум. Бом-бом.
Бум-бом, бом-бум.
Бом-бум, бум-бом.
Бьется и бьется. Как дятел!
Трррреньк! Трррреньк! Бум-бом, бом-бум. Трррреньк!
Билась голова, билась и разбилась.
Золотая головушка, как яичко, разбилась. Вот так и повторяется история, как и вернулось, и обернулось инаково, но суть одна осталась. И оплакал бы весь мир головушку лихую, да не стало всего мира, ибо наступил конец света. Ой-ой-ой.
Черный ворон, приходи,
Черный ворон, вся твоя, головушка моя…
Вот и заплатила голова. И все заплатило головой. И ничего не стало больше, ибо с головой и закончился весь мир.
— Ну а если головушка умерла, то стало ли головушке спокойнее? Как оно? Спится ли, добро ли?
Стану я старого будити,
Встань ты, мой старый, проснися.
И сна головушке и не будет, а жизнь будет. Мир, вот, и наступил, ибо примирила смерть ум с сердечным. Ибо время надо, или смерть надобна. А здесь и время, и смерть. И так яснее головушке стало, и согласно, и ладно, и гармонично стало.
Вот и сказке конец, а кто слушал молодец.