Вот что он написал:
"Дима, Дима, Дима…
Мы не были лучшими, но были самыми настоящими друзьями.
Я пишу и удаляю, чтобы лучше подобрать слова. Но пускай мои воспоминания будут абсолютно рандомными, потому что мне дофига чего есть вспомнить.
Дни рождения, тусовки — это громкие отрывки и скомканные кадры. А вот запись нашего альбома — это целая жизнь, целый год плотного общения, работы, отдыха, переживаний, угара, философских размышлений, музыки и текстов, просто мыслей, снова музыки и истерического смеха.
Я видел и чувствовал твою любовь к своему делу, любовь к искусству, любовь к людям, даже мало знакомым.
Всегда ценил твою честность и прямолинейность и никак не мог понять, как в твоей голове помещается столько разных идей и замыслов, связанных с музлом, модой и всякими арт затеями.
Это не сборник добрых слов в твою память, а реальные вещи, которыми я поражался каждый раз, когда ты делился чем-то новым.
Помню, когда мы писали наш альбом в Городище, я уже ложился спать и вроде бы мы все уже пошли спать, но ты за стенкой вдруг начал играть на клавишах и что-то напевать фальцетом (по-моему, Фрэнка Оушена). Я вышел из комнаты и пару минут слушал и кайфовал от какой-то природной усталости и ценности этого момента. Тогда я увидел, как ты влюблен в музло, как трепетно ты к нему относишься и что это все для тебя значит.
Безумная обида, что мы просто больше не увидимся, ты не долбанешь со всей дури мне по руке и мы не обнимемся очень крепко.
Рановато ты соскочил, мэнчик! Дури и вдохновения у тебя было ещё на несколько жизней.
Очень люблю тебя! Спасибо тебе за все!
У меня столько угарных видосов с тобой, что я могу вспоминать тебя только с самым искреннем смехом!
Жалко Рому, жалко ребят, жалко маму…"