То, что очень взволновало меня сегодня
Письмо Арсения Тарковского к Андрею Тарковскому, написанное 7 июля 1950 г.:
«Дорогой Андрюша, твоё письмо очень тронуло меня тем, что ты так любовно и нежно доверил мне свою тайну.
Я совсем не думаю, что ты маленький, наоборот, я знаю, что ты уже вырос, но знаю, кроме этого, что ты очень неопытен в серьёзных делах, что характер твой не устоялся ещё — и не мог устояться, потому что характер вырабатывается в обстановке тревоги, столкновений с тем, что нужно преодолеть, с бедой, которую нужно сломить, изжить, из которой нужно выскочить; мальчик тем скорее становится юношей, а юноша мужчиной, чем труднее были детство и юность. Я не думаю, что детство у тебя было слишком лёгким, но думаю, что тебе, к сожалению, слишком редко, а, может, и никогда не было нужды быть активным, что не ты избирал для себя пути, а их для тебя избирали обстоятельства, и ты подчинялся им, не воюя с тяготами, а отмахиваясь от них. может быть, я и ошибаюсь, но ты в ранней юности был не гребец в лодке на море, а листок под ветром. За тебя (а не ты) перетирала твои камни мама, и детство твоё и отрочество могло быть и печальным, но не трудным. в твоём возрасте я был опытнее тебя, потому что рос в более трудное время, но и то я теперь очень хорошо помню и понимаю, каким туманом у меня была наполнена голова. У меня тогда, всё же, было нечто, что меня спасало и было моей верной путеводной звездой: неукротимая страсть к поэзии; я во всём был подобен тебе, так же легкомыслен и так же подчинялся обстоятельствам и плыл по течению, во всём, кроме поэзии: здесь у меня была железная дисциплина, и если вообще, как и ты, я был ленив и слабоволен, то только не в ней: мама помнит трудолюбие, усидчивость, огнеупорность, с которыми я поэзией занимался; вот что было моей школой жизненной и что даёт возможность мне не стыдиться самого себя.
Здесь — попутно — я хочу сказать тебе вот что: у меня не было никого, кто мог бы мне посоветовать что-нибудь более разумное, чем мои собственные намерения. Мне было много дано, но ещё более я выработал в себе в том, что касается моего искусства. время (много лет) было затрачено на него не зря, и не моя вина, что я не применил этого искусства практически в полной мере: я был слишком упрям в искусстве, и у меня выработались — может быть и неправильные — взгляды на его применение (что писать надо и что надо печатать и т.д.), но к концу молодости я был уже зрелый поэт с очень большими возможностями. И вот теперь я очень, очень жалею, что моё образование (главным образом самообразование) было устремлено только по пути поэзии, и если я знаю что-нибудь, то только потому, что по роду искусства мне нужно было много знать. Я очень жалею, что я не учился на каком-нибудь факультете, где нужно много работать, где можно получить точные знания и потом работать (научная работа) в области этих точных знаний.
Искусство — дитя жизни, и само от себя не рождается: конечно — настоящее — большое, а не прикладное искусство; это особенно касается литературы, ей учиться у неё почти нет нужды; другое дело музыка или изобразительные искусства, или, допустим, балет, где нужно десятилетиями — с детства — учиться, приобретать технические навыки, без которых эти искусства равны нулю.
Я грызу себе пальцы, что не поступил, когда мне было семнадцать-восемнадцать лет в специальное (физико-математическое, техническое, естествознанческое учебное заведение), а потом уж заняться бы поэзией! сколько бы это дало! А тебе — боже мой! — ведь никому не известно, есть ли у тебя талант, который стоил бы траты стольких сил, чтобы пожертвовать ему всем! А вдруг — нет? Что за будущее у тебя тогда? Что может быть ужасней пустоты и никчёмности жизни второразрядного, допустим, актёра?
Вот мой совет: непременно закончить школу. Поступить в высшее учебное заведение, получить любое образование и хоть год поработать в этой (точных знаний) области, а потом, если потребность в искусстве останется (останется, если талант превышает способность любительского сорта) — заняться, чем угодно, хоть обучением в актёрском вузе.
Как я хотел бы тебе передать понимание моих ошибок, чтобы ты им оградился от своих (похожих на мои) недостатков!»
Это лишь фрагмент письма, касающийся выбора профессии, а также сложного взаимодействия жизненного пути и искусства. В полной версии поэт также пытается предостеречь Андрея от скоропостижной женитьбы, а в конце сетует на то, что письмо получилось «нравоучительным».
Многое в этом письме перекликается с моим ощущением жизни, характер любого человека формируется лишь с преодолением трудностей и тревог. Не могу сказать, что мое детство и юношество были совершенно безмятежными, однако трудности, как правило, не требовали действий лично от меня, все ложилось на плечи родителей, которые были только рады, если беды лишь слегка касались нас. Я очень благодарна им и навряд ли когда-нибудь возьмусь судить всерьез их выбор.
Но как же, наверно, велик соблазн постараться оградить ребенка от собственных ошибок! Думаю, это настолько же притягательно, насколько и невыполнимо. Только ошибки, причем, к сожалению, совершенные лично тобой, дают четкое понимание правильного и неправильного пути. И каждый человек все равно соберет на своем пути все шишки, предписанные ему характером и темпераментом, весь вопрос в том, произойдет ли это в юном возрасте, когда окружающие еще снисходительны даже к серьезным просчетам, или позже, когда ответственность за совершенное всем весом ляжет на плечи.
Понятия не имею, как нужно воспитывать детей, своих у меня пока не предвидится. Но чем я старше, тем более сложной кажется эта задача..
