Вкус кофе не разложим на зерна, кофемашину и воду - горчинка, кислинка, баланс, крепость и послевкусие. Грани целого в неделимом целом - это и есть кофе, а вся прочая муть, будь то место выращивания, обжарка, транспортировка и хранение, помол, количество или химическая чистота воды, не более чем приправа для ума. Технология, треп или понты. Кофе - это другое.
Любовь неразложима, как неразложимы вера, честь и достоинство, в отличии от внешности или фигуры, костюма, приличия или речевого потока.
Мишель Петруччани. Величайший джазмен, герой, очень обаятельный и воспитанный человек. И пусть кто-нибудь громко скажет "карлик", "гном," "инвалид", хуже того, неполноценный. Джазовое сообщество порвет на части. И будет трижды право, ибо сие есть немыслимое оскорбление. Увидеть в Петруччи несчастного инвалида, значит унизить человека в человеке.
Он преодолел все, и его телесная немощь превратилась в символ человеческого мужества, красоты и победы духа.
В этом смысле Петруччи равен Юрию Власову, ибо последний, поднимая сверхтяжелые штанги, утверждал тоже самое - победу духа над немощью тела.
Они потрясли мир. Гиганты, символы человеческого подвига, чести и достоинства, упорства и веры. И это неразложимо, Мишель не разделяется на дух, клавиши и тело, как Власов неделим штангой, книгами или депутатством. Целое.
Почему удалось сумрак души воплотить в гениальную музыку или спортивный рекорд.
Потому что бла-бла-бла: учились, работали, стремились. Не курили и слушались маму. Носили правильную одежду, сидели на диете и спали по восемь часов. Нет и еще раз нет, и вообще, "потому что" - симулятивный логос. Ложное разложение в расходящийся ряд..
Мишель - воплощение музыкальности, импровизации и канона, взлета и сдержанности, страсти и отстраненности, он и есть собственно музыка. Инструмент, слушатель и певец одновременно, ибо в момент исполнения и сливается с миром, и встает над над ним, тем самым поднимая мир выше. Его усилие не посторонний рычаг, это собственный, мировой источник внутреннего движения. Тайна, которую гений приоткрывает себе и всем, и которая на мгновение став видимой, поражает окружающих великолепием и гармонией, высоким чувством и божественным откровением. И в музыке, как рывке, толчке или жиме, человечество соединяется в целое - жажда преодоления, прорыва в невозможное, в ту даль, которая еще секунду назад была недоступной. Восторг высоты.
Ровно то же самое с городами. Челябинску нужна высота, возвышенность и не столько материальная, сколько сознательная форма. Честь и достоинство. Воплощение подвига, ума и труда, мужества и геройства. Красота внутреннего достоинства и достоинство собственной красоты. Переосмысление.
Нужно отказаться от несобственного и наносного, замыленных бесконечной повторяемостью видов и красот, массовой унылой пригожести или современных дизайн-стандартов. Выбросить из башки уют европейских центров, американских небоскребов или восточной золотой роскоши. Челябинск - это другое.
Спрятанное и сокрытое сокровище, к которому никто не ищет ключа. Зачем, когда есть протоколы. Официоз, когда ежедневно плавили мегатонны и километры в закрома родины, и неформальный - дымная яма, закопченное, нарезанное заборами и котлованами, неухоженное пространство, которое безуспешно пытаются приукрасить бордюрами, ночным освещением и дизайнерскими скамейками. Оба хуже.
Челябинск надо говорить, писать, рисовать и слагать. Наполнять и фиксировать, отдать свою память и любовь, молодость и надежду, веру и восхищение. Делать и делать, воспевать и превозносить, но не деланно или лицемерно, а искренне - с душой и самоотдачей. Совершить культурный подвиг, а начать естественно, с себя.
В первую голову ужаснуться собственному отрицанию, скепсису, сарказму и наплевательству. Родное не может быть ужасным, а значит нам переставили глаза. Сейчас неважно, кто и зачем, но факт остается фактом, подменили.
В каждом изгибе Челябинской улицы, заводской стене, обшарпанных кирпичах и бревнах живут и здравствуют бытие и время, лед и пламень, забвение и надежда. Загляните в себя, там кроме Челябинска ничего нет. Остальные города - другое, внешнее, декорированное пространство, в котором нет времени, сил и надежд, нет родительского прикосновения и восторга первой любовной записки, нет укромных мест и важных секретиков, нет луж, по которым ходили отважные мореходы, траншей, из которых обороняли Севастополь и Ленинград, трамваев, идущих на другой конец света или самого желанного в мире мопеда, который сам смастерил из детского самоката. Нет тебя - несобственный интеграл.
Самые важные тайны старого города не подземелья и бомбоубежища, а места собственного рассеяния, то, где осталась частичка души, большое маленькое детство, отрочество и юность, молодые родители и строгие дедки с бабками. И если попытаться собрать рассеяния - не все, но хотя бы те, которые длятся чувством, стыдом, неудобством или восторгом в целое, почувствуете как просыпается, встает со дна Китеж-град. Как зацветает сирень на площади Революции, наливаются ранетки вниз по Цвиллинга, шелестят заоблачные липы в Париже, а тетя Роза наливает полный с двойным сиропом за то, что помог прикатить прилавок. Колокола и небо, чистая река, круглый фонтан на площади и танцы в горсаду.