К ранее приведенному на канале рассказу Николая Николаевича Туроверова, написанному им в феврале 1924 г. в Сербии https://dzen.ru/a/ZBVd6BhpmhjdLxfW?share_to=link, стоит добавить сведения из воспоминаний других партизан, не пошедших в обход Глубокой с Чернецовым, а оставшихся в Каменской. На основании их складывается следующая картина событий.
Вроде бы, изначально со стороны Каменской планировался не удар по Глубокой, а лишь демонстрация. Вполне вероятно, что пошедшим с Чернецовым партизанам для поднятия духа было преувеличенно сообщено о запланированном ударе от Каменской. Так или иначе, но даже сил для мало-мальски серьезного удара в тот день в Каменской попросту не было. Почти все они были распределены: на Зверево, к западу от Лихой на ветке Лихая-Харьков, а также к востоку от Лихой на ветке Лихая-Царицын. Несмотря на возобновившиеся попытки красных атаковать Зверево и Лихую, задержавшие там второе орудие чернецовцев (первое взял с собой в обход сам Чернецов), демонстрация против Глубокой от Каменской началась, как и планировалось, в полдень, но оказалась несвоевременной из-за опоздания обходной колонны, вышедшей на исходный рубеж атаки лишь в районе 16-ти часов.
После успешной демонстрации, в Каменской с часу на час ожидали от Чернецова вестей об очередной победе. Ни у кого не было и мысли о возможной неудаче. Однако наступила ночь, а Чернецов не давал о себе знать. В штабе начали тревожиться, пытались организовать офицерский разъезд до Глубокой, искали лошадей, но тут в станицу от Чернецова вернулся полковник Морозов. Последний сообщил, что его группа в 35 человек, находившаяся на фланге, оторвалась от главных сил; что Глубокая была занята партизанами после упорного боя, но тут же оставлена; что соединиться с отрядом в темноте он не мог и поэтому принял решение вернуться. Морозов высказал предположение, что полковник Чернецов займет станцию снова и не позднее следующего утра даст о себе знать.
Никаких вестей не последовало и утром 21 января. Со стороны Глубокой послышался гул артиллерии – очевидно, что Чернецов вел бой. Для выяснения положения, из Каменской к Глубокой был отправлен паровоз с пулеметом. Несмотря на обстрел паровоза невидимой батареей, разведчикам удалось добраться почти до самой станции. Но там против них вышел большевицкий блиндированный поезд с орудием на платформе, открывшим огонь. Отстреливаясь из пулемета, разведка вернулась назад в Каменскую.
Штаб спешно вытребовал из Лихой второе орудие. Из Зверево с остатками своих офицеров прибыл есаул Лазарев, ценой больших потерь удерживавший станцию до подхода подкреплений из Новочеркасска. Лазарев собрал штыков 20-25 – всех кто был на тот момент свободен в Каменской, в том числе и нескольких офицеров Лейб-Гвардии Атаманского полка. Тотчас по железной дороге все они выдвинулись к Глубокой, завязав встречный бой с шедшими на Каменскую красными. Противник был сбит, в Каменской спешно собирали подкрепления. Лазарев продолжил продвижение вперед, но тут им были встречены отправленные Голубовым делегаты (урядник 27-го полка Выряков, доктор чернецовского отряда и один юнкер) с вестью о пленении Чернецова и написанной его рукой запиской: «1918 г., 21 января, я, Чернецов, вместе с отрядом взят в плен. Во избежание совершенно ненужного кровопролития, прошу вас не наступать. От самосуда мы гарантированы словом всего отряда и войскового старшины Голубова. Полковник Чернецов». На записке под подписью Чернецова стояла и подпись Голубова: «Войсковой старшина Н. Голубов. 1918 г., 21 января». Интересно, что когда в штабе в Каменской стали стыдить доставленного туда вместе со всеми голубовского посланца-урядника за участие в гнусном деле, тот всячески оправдывался, раскаивался и даже стал упрашивать записать его самого в партизанский отряд.
После непродолжительного совещания в штабе, решено было послать из Каменской ответную делегацию к Голубову, полковому командиру и комитету 27-го Донского казачьего полка. Но, еще до ее отправления, в станицу явился окровавленный, шокированный и измотанный партизан, весьма путано сообщивший об уничтожении казаками пленных. Делегатов все же отправили, чтобы, если слова партизана окажутся правдой, они привезли в Каменскую хотя бы тела убитых. Обратно они вернулись ранним утром 22 января, не обнаружив Голубова и его отряда. Сообщили, что Глубокая была оставлена красной гвардией. Оставив там двух партизан, делегаты привезли в Каменскую атаманца подъесаула Алексея Константиновича Фролова, который провел весь день 21 января на станции Глубокой, среди красногвардейцев, что позволял ему «товарищеский» костюм.
В начале 1917 г., из состава родного Атаманского полка, Фролов был откомандирован в пешую сотню Л.-Гв. Стрелкового полка 3-й Гвардейской кавалерийской дивизии, в составе которой, по всей видимости, отдельно от родного полка, убыл с разложившегося фронта Великой войны. Вырядившись в штатского, Фролов по железной дороге пробирался к Новочеркасску. Став свидетелем последних событий в Глубокой, он доложил генералу Усачеву, что вечером 21 января голубовские казаки довели до станции часть своих пленников-чернецовцев, где их отняли красногвардейцы и тут же прикончили; что Голубов, узнав об этом, был в большом отчаянии, проклинал комиссаров, кричал, что он гарантировал неприкосновенность пленных честным словом, что ему теперь придется застрелиться. На вопрос, почему оставлена станция, подъесаул Фролов ответил, что точно не знает, но красные, по всей видимости, чего-то испугались. Он часто слышал имя Корнилова.
Впоследствии выяснилось, что большевики перехватили телеграмму, в которой говорилось об отбытии в Каменскую «Корнилова с отрядом». Речь шла о Корнилове-однофамильце. «Храброе» же советское воинство, решив, что сюда идет сам знаменитый главнокомандующий, почло за благо заранее убраться подальше.
Разбираясь со всей этой историей, очень важно понимать, что и Новочеркасск и Войсковой штаб тогда весьма плохо представляли истинных ход событий в Каменской и Глубокой. Так, вышедший на связь с Каменской Походный Атаман генерал Назаров приказал всем партизанам отходить на Зверево и Колпаково, а «оборону Каменской передать войсковому старшине Голубову, сформировавшему свой партизанский отряд». Когда Назарову сообщили реальное положение дел и настоящую роль Голубова, он приказал эвакуировать из Каменской семьи военных, коим угрожает опасность, оставить в станице 100 человек, а остальным, все равно, отправляться занимать Колпаково…
В течение всей ночи и всего дня 22 января в Каменскую из под Глубокой прибывали спасшиеся партизаны. Всего таковых насчитывалось полтора десятка. Эти до последнего находившиеся с полковником Чернецовым очевидцы, впоследствии, по-разному описывали обстоятельства гибели своего доблестного командира. Одни видели, что Чернецов скрылся на лошади. Другие заметили его лошадь без всадника. Кое-кто, якобы, лично видел, как Подтелков рубанул полковника своей шашкой. Иные – как Подтелков выстрелил ему в грудь...
Впоследствии ходили слухи, что Чернецова зарубил, вроде бы, не сам Подтелков, а другой казак Пантелей Пузанов; что Чернецов, почему-то, ускакал не в Каменскую, а в свою родную станицу Калитвенскую, и лишь там уже был арестован и казнен... Так или иначе, но благодаря сохранившимся метрическим книгам известно, что подобранный местными казаками под хутором Березовым труп Василия Михайловича Чернецова похоронили на кладбище находившегося неподалеку, рядом с Глубокой, хутора Иванкова. В самом конце весны 1918 г., когда восставший Дон вовсю погонит от себя большевиков, тело Чернецова, уже с положенными воинскими почестями, перезахоронят на Новочеркасском кладбище.
21 января 1918 г. на Дону произошло то, к чему так стремились большевики – была пролита казачья кровь руками самих же казаков. Роль библейского Каина сыграл авантюрист Голубов, считавший себя обиженным и недооцененным начальством, теперь стремившийся к собственной власти на Дону после «свержения старых порядков». Голубов пользовался популярностью среди многих казаков-фронтовиков. После атаки чернецовцами Глубокой, он ускакал в станицу Митякинскую, где стоял 27-й Донской казачий полк, в котором, как уже упоминалось ранее, он служил, и казаки которого его хорошо знали. Пользуясь тем, что в составе отряда Чернецова были офицеры-добровольцы, Голубов взбудоражил казаков рассказами о том, что «корниловцы принесли войну и смерть на казачьи земли, в хутора и станицы». В настроениях станичников, до этого всячески стремившихся уклониться от гражданской войны, произошел перелом. «Оборонять свою землю от раздувающих на ней огонь войны корниловцев» с Голубовым пошли многие казаки 27-го полка, Лейб-Гвардии 6-й Донской казачьей батареи, а также и нескольких других расквартированных неподалеку частей, среди которых были и некоторые нижние чины Лейб-Гвардии Атаманского полка. Сотни 27-го полка шли под своим развернутым полковым знаменем.
Почти все эти казаки в скором времени горько пожалеют, станут стыдиться своего участия в описанной трагедии. Многие из них впоследствии станут служить в славных станичных полках будущей Донской армии – в Гундоровском, Каменском, Луганском… В составе этих частей будут здорово драться с красными. Но на тот момент, в январе 1918 г., казаки-голубовцы были жертвами собственных заблуждений и лукавой пропаганды большевиков.