В русской литературе есть два писателя-врача: Булгаков и Чехов. Оба вели медицинскую практику и оба гениально писали, часто используя факты из собственной биографии. Многое в их жизни сходится, но и нельзя не заметить их противоположность.
Именно это и вынудило меня взяться за сборник рассказов Чехова «Палата номер 6».
Со школы мы помним, что нет на свете ничего проще и юморнее, чем рассказы Антона Павловича. Их лузгаешь, словно семечки, один, другой, третий и вот - книга прочитана незаметно и с удовольствием!
Однако сегодня чеховские рассказы «Лошадиная фамилия», «Тоска», «Толстый и тонкий», а также «Ванька» не показались мне юморными. Абсолютно. Это такая тонкая грань, когда смех очень быстро переходит в слёзы. Человеческая глупость и горе сталкиваются лбами - чей лоб окажется крепче, тот и прав. А крепче он у твердолобого.
По-человечески жаль извозчика, разговаривающего с лошадью – другого слушателя не нашлось; тонкого, который испугался статуса толстого, жаль вдвойне; а мальчика, отданного в унизительное рабство-обучение, и пишет письмо своему единственному родственнику - «на деревню деду», чтобы тот его забрал и спас, жаль втройне.
Понятно, что Чехов описывал и тем самым вскрывал пороки людей и общества с такой хирургической точностью, как смог бы не каждый врач. Другое дело, что при вскрытии не до всех доходит, что оно показывает.
Отдельного разговора, на мой взгляд, требуют рассказы «Припадок» и «Случай из практики». Первый - потому что я сама такая припадочная; второй - потому что практика Булгакова и практика Чехова – очень разные вещи. Присмотритесь.
«Припадок»
По сюжету рассказа три студента идут в публичный квартал. Двое из них - медик и художник – частые гости переулка, а третий – юрист Григорий Васильев - идёт впервые. И делает он это как-то неохотно. Больше за компанию. По своим этическим соображениям ему это всё неприятно, ведь «безнравственный женщины под давлением роковых обстоятельств – среды, дурного воспитания, нужды, вынуждены бывают продавать за деньги свою честь.
Тут Васильев вспоминает историю, когда молодой человек полюбил и захотел жениться на падшей женщине, сделал ей предложение, а она отравилась, не считая себя достойной такого счастья.
Сначала компания заходит в бар, где все выпивает водки. Затем по дороге они вспоминают песню князя из оперы Драгомыжского «Русалка». И она их долго не отпускает:
"Невольно к этим грустным берегам
Меня влечет неведомая сила…
Знакомые, печальные места!
Я узнаю окрестные предметы:
Вот, вот мельница… она уж развалилась,
Веселый шум колес ее умолкнул.
Ах, видно, умер и старик!
Дочь бедную оплакивал он долго!
А вот я дуб заветный! Здесь, здесь она,
Обняв меня, поникла и умолкла…
Мне все здесь на память
Приводит былое
И юности красной привольные дни.
Здесь, помню, некогда меня встречала
Свободного свободная любовь!.."
Васильев смотрит на своих друзей и, восхищаясь ими, решает прожить хотя бы один вечер так же весело, как они. Они приходят в переулок, где все дома – публичные и решают начать с самого первого, по возможности обследуя остальные.
«Всё не так прозаично» (с)
В первом же доме Васильев обращает внимание на прозаичность обстановки, лакей ему кажется глупым и не интересным, девушки – равнодушными. Тут молодые люди не задерживаются долго и идут в следующий дом.
Григорий отмечает схожесть обстановки второго места с первым – потом он понимает, что это стиль всех домов в переулке – всё должно быть одинаково безвкусно, чтобы не выделяться на общем фоне. Наблюдая за лакеями и музыкантами, Васильев всё время думает, что здесь работают самые обычные люди, у которых есть жёны, дети и другие родственники. И как они относятся к тому, что их родные работают в таком вертепе?
Васильеву кажется, что разврат притягателен только тогда, когда завуалирован и покрыт тайной; такое обыденное проявление работорговли, которое он наблюдает, кажется Васильеву нелепым, мерзким и отталкивающим.
Он отмечает, что девушки пошло одеты и накрашены, развязно себя ведут и всё время требуют выпивки – продажа алкоголя приносит доход хозяйкам борделя; лица их безразличны и глупы.
Васильеву хочется узнать истории того, как барышни здесь оказались и как они живут. Но разговоры не получаются, всё, что Васильев узнаёт – падшие женщины спать ложатся поздно, встают тоже поздно, хорошо кушают и больше ничего интересного с ними не происходит.
Тогда медик рассказывает, что одну из девушек развратил женатый бухгалтер, купив ей нижнее белье, после чего она оказалась в борделе.
В конце концов, студенты приходят в дом, где пьяный клиент поднял руку на девушку. Его тут же выгоняют, а Васильев понимает, что задето человеческое достоинство, пускай и падшей женщины, но когда он идёт в комнаты и видит там пьяную рыдающую барышню, то ему становится стыдно, в итоге он выбегает на улицу.
Пока Васильев ждёт друзей, он размышляет: «если та виноватая женщина, которая отравилась, называлась падшею, то для всех этих, которые плясали теперь под звуковую путаницу и говорили длинные отвратительные фразы, трудно было подобрать подходящее название. Это были не погибающие, а уже погибшие».
«Порок есть, но нет ни сознания вины, ни надежды на спасение. Их продают, покупают, топят в вине и мерзостях, а они, как овцы, тупы, равнодушны и не понимают. Боже мой, боже мой!» - думает Васильев.
И здесь он встречает группу таких же пьяных студентов, которые гуляют по переулку в поисках приключений. Васильеву становится совсем совестно, он с трудом дожидается медика и художника.
Когда студенты возвращаются из переулка, Васильев смотрит на друзей по-другому, «эти мои милые приятели такие же рабовладельцы, насильники и убийцы. Они теперь поют, хохочут и здорово рассуждают, но разве не они сейчас эксплуатировали голод, невежество и тупость?».
Он выговаривает друзьям всё, что о них думает, и медик с художником оставляют его одного на улице.
«Ты думаешь, что теперь у тебя в голове великие мысли, идеи? Ты сейчас смотришь на меня с ненавистью и с отвращением, а, по-моему, лучше бы ты построил ещё двадцать таких домов, чем глядеть так. В этом твоём взгляде больше порока, чем во всём переулке!» - говорит ему художник.
Васильев идёт домой, где у него случается припадок.
Дело в том, что «кто-то из приятелей сказал однажды про Васильева, что он талантливый человек. Есть таланты писательские, сценические, художественные, у него же особый талант – человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьём к боли вообще. Как хороший актёр отражает в себе чужие движения и голос, так Васильев умеет отражать в своей душе чужую боль».
Васильев не спит всю ночь, ходит по комнате из угла в угол и пытается придумать, как ему спасти всех падших женщин, которых он сегодня встретил.
Он вспоминает все случаи, когда кто-то уже пытался это сделать. Выделяет три группы попыток: первые выкупали из притона женщину, снимали ей квартиру, покупали швейную машинку, и она делалась швеей и содержанкой, которую могли передать на руки другому порядочному человеку, как какую-нибудь вещь. Вторые, выкупив, снимали квартиру, покупали швейную машинку, занимались обучением её грамоте. В итоге, соскучившись, девушка начинала принимать мужчин или же убегала назад – в притон. Третьи, выкупив девушку, женились на ней. И став женою, хозяйкой, матерью девушка абсолютно меняла свою жизнь. То есть женитьба лучшее и, пожалуй, единственное средство.
Сам он пойти на жертву ради того, чтобы спасти хотя бы одну падшую женщину, не решается и всячески отвергает женитьбу на развращённой женщине.
«Но допустим, что я, медик и художник пересилили себя и женились, что все они выйдут замуж. Но какой же вывод? Вывод какой? А тот вывод, что пока здесь, в Москве, они будут выходить замуж, смоленский бухгалтер развратит новую партию, и эта партия хлынет сюда на вакантные места с саратовскими, нижегородскими, варшавскими... А куда девать сто тысяч лондонских? Куда девать гамбургских?»
Васильев мучается от своего малодушия, затем приходит к выводу, что надо заняться апостольством – то есть стоять при входе в переулок и вразумлять мужчин, туда идущих, объяснять им какое зло они совершают. Затем Васильев приходит к выводу, что и это не поможет в решении такой важной задачи.
Так закрытый в своих мыслях и комнате Васильев переживает ночь, к утру он доводит себя до изнеможения. Лишь в полдень к нему стучится художник. Игнорируя друга, Григорий убегает гулять по городу в распахнутом настежь пальто и рубашке, потому что его душевная боль перерастает в телесную, и он не знает, как её заглушить. Он доходит до реки Яузы, но тёмные воды реки пугают его, и он решает, что лучше снова запереться дома.
На следующее утро художник и медик застают Васильева в ужасном состоянии, им кажется, что у человека помутился разум. Медик предлагает отвести Васильева к доктору. И Григорий сам желает сдаться на руки врачей, потому что не видит другого выхода – как уйти от мыслей о неразрешимом вопросе.
Дальше в кабинете доктора Григорий отвечает на целый список вопросов психиатра, который сначала пытается диагностировать у Васильева расстройство по наследству – на артистической почве, но затем, когда студент-медик рассказывает врачу, что это началось после посещения Григорием публичных домов С-ва переулка. Тут и доктор сразу становится циничным и чёрствым.
Заметив эту перемену, Васильев не может поверить, что даже в лице медицинского светила он не может найти понимание. Неужели всем действительно так безразлична судьба друг друга? Падшие женщины сами выбрали свою судьбу, или их подтолкнули к этому выбору, и с этого момента они не достойны не только уважения своих сородичей – людей, но и жалости. Проще закрыть глаза на эту социальную проблему, смириться с её существованием, а ещё лучше пользоваться таким вполне удобным фактором, а не пытаться как-то это всё разрешить.
Происходит следующий диалог:
«- Доктор, скажите мне только одно, - сдерживая себя, чтобы не быть грубым, сказал он, - проституция зло или нет?
- Голубчик, кто ж спорит? - сказал доктор с таким выражением, как будто давно уже решил для себя все эти вопросы. - Кто спорит?
- Вы психиатр? - спросил грубо Васильев.
- Да-с, психиатр.
- Может быть, все вы и правы! - сказал Васильев, поднимаясь и начиная ходить из угла в угол. - Может быть! Но мне всё это кажется удивительным! Что я был на двух факультетах - в этом видят подвиг; за то, что я написал сочинение, которое через три года будет брошено и забудется, меня превозносят до небес, а за то, что о падших женщинах я не могу говорить так же хладнокровно, как об этих стульях, меня лечат, называют сумасшедшим, сожалеют!».
Таким образом, Васильеву не остаётся ничего другого кроме как расписаться в своей беспомощности и юродивости перед теми, кто уже всё решил – удобное зло, которого можно безопасно избегать.
Принимает ли при этом Васильев сторону зла, против которого ещё недавно готов был бороться?
Мне кажется, что нет. Григорию полегчало, но стоит ему опять столкнуться лицом к лицу с этим социальным злом, как запущенный однажды процесс вновь активизируется. Куда это может привести Васильева? Я думаю без слов понятно – ведь он уже беседует с психиатром.
Цитата: «Васильеву почему-то вдруг стало невыносимо жаль и себя, и товарищей, и всех тех, которых он видел третьего дня, и этого доктора, он заплакал и упал в кресло.
Когда он выходил от доктора, ему уже было совестно, шум экипажей не казался раздражительным, и тяжесть под сердцем становилась всё легче и легче, точно таяла. В руках у него было два рецепта: на одном был бромистый калий, на другом морфий... Всё это принимал он и раньше!»
«Несвободный выбор»
Общество вырабатывает свои удобные ему нормы, которым очень сложно противостоять. Если раньше девушка себя опозорила внебрачной связью с мужчиной, то ей была только одна дорога – в бордель, то сегодня так называемые «синие чулки», у которых не было ни одного такого позорного момента, считаются отклонением от нормы. А современные девушки, даже в браке, находят способы брать «подарками» со своих мужчин.
Вышла ли проституция на новый уровень, как вы считаете?
Вот и я не знаю.
Но чтобы далеко не бегать, привожу стихотворение автора Сола Монова, как среднюю температуру по палате:
можно
Помнишь, к однокласснице ушёл школьной,
А потом вернулся и принес шубу,
Мне, конечно, милый, до сих пор больно,
Но и шубу тоже до сих пор ношу я.
А когда с танцоршей загулял пошлой,
Мне купил машину, чтоб опять вместе.
Выходка с танцоршей навсегда в прошлом,
А машина вроде ничего - ездит.
В августе бухгалтершу свозил в Канны,
Хоть её открыто называл серой.
Мне, чтоб извиниться, подарил камни:
Три карата - в перстень, и по два - в серьги.
У меня истерика - хожу, плачу,
Ежели представлю, как тебе стелят.
Радует одно, что отписал дачу -
Это за рыбалку и за ту стерлядь.
Не могу привыкнуть к твоему блуду -
Не заставить саблю положить в ножны.
С горя ипотечную взяла ссуду,
Так что десять лет ещё прощать можно!
Я недавно перечитывала её творчество, которое произвело когда-то на меня неизгладимое впечатление. Однако с высоты своего «полёта над гнездом кукухой» могу сказать, что сегодня для меня лично такая поэзия несёт очень тревожные симптомы и всё меньше трогает.
У Сола Моновой каждое второе стихотворение о том, какие мужики – блудливые и о том, как женщины-стервы подстраиваются, а ещё лучше умеют пользоваться этим качеством своих «благо не всегда верных». Конечно же, огромная армия поклонниц автора скажет, что Монова описывает жизнь такой, какая она есть – современная жизнь одна из самых комфортных в бытовом и социальном плане, но есть другая сторона – такая антисоциальная политика ломает человеческую психику, гнёт её под себя и уродует.
Иногда даже становится любопытно, что написал бы Чехов о сегодняшних падших женщинах. Чем заражено и так тяжко болеет наше общество?
С другой стороны Сола Монова описывает жизнь какой-то «богемы», как впрочем, и Вера Полозкова, у которой «самбука» встречается чуть ли не в каждом третьем стихотворении. Большая часть вот этих «Гранд Резот», Гуччи, Кардены, «Forbes» и прочая-прочая, настолько далёкая от жизни обычных людей где-нибудь в Сибири или на Кавказе, что вряд ли их может зацепить:
«Я ненавижу женщин, скупивших Родео-Драйв,
Идущих на «лабутанах» в роскошные номера.
Глядишь в декольте ей – там светится копирайт
Пластического хирурга с опытными руками».
Такая переоценка моральных и этических ценностей - со времён Чехова и до сегодняшнего дня - кажется весомой. Но с другой стороны ведь и зло никуда не делось, оно просто переобулось, но по-прежнему тут – ждёт нас за поворотом. И сегодня эта девушка работала в садике воспитателем, а завтра стала любовницей большого начальника Газпрома, потому что ей надоело жить на крохотную зарплату бюджетника. И вопрос снова становится ребром и приобретает статус социального.
Изнанка мира, на которую Васильев смотрит с содроганием и неприятием. Его начинает трясти, он начинает бегать по комнате из угла в угол, но вновь и вновь не находит решение.
Ведь живём мы все в реальности, и выбирать её не приходится (если только сойти с ума и запереться в своём воображаемом мире) – часть женщин становится падшими, чтобы другая часть оставалась чинной и свободной.
Свобода выбора – это когда чем больше выбор, тем меньше свобода.
Но я не претендую на истину в последней инстанции, так что каждый думает и решает сам.
З.Ы.: "Случай из практики" в следующем посте.