8 июня
Сегодня я устроил генеральную уборку, а бывает не генеральная, некая разминка перед основной борьбой с грязью… точнее, перед главным забегом? Я озадаченно моргнул. Впрочем, нет, если разбираться в технических деталях, то я начал и закончил драить все до блеска и так, что аж по полу кататься можно и попутно своему отражению рожу корчить, еще вчера. А что сегодня? Сегодня, как говорится, банкет изволили продолжить, однако я решил ограничиться немногим – лишь веником и совком. Зачем переделывать всю работу? Я всего-то слегка пробежался с ними по некоторым местам, в которых пыль любит больше и чаще всего скапливаться. Как, опять пыль? Я-то думал, что мест таких, где бы пыль появилась, не бывает. Я непонимающе осмотрелся. Вот же напасть: на все жесты и движения машешь то тряпкой, то веником, чистоту наводишь, чтобы гостей не стыдно было принимать и самому в пыли не погрязнуть. И что получаешь за все свои старания, а ты получаешь сполна за них – вот тебе раз, опять пыль, словно никогда не убирался.
В моей жизни женской руки нет. Я трачу жизнь лишь на себя, я так и жду вопроса: что, и носки мне некому заштопать? Я на все руки дока и перед мелочами не столбенею, мол, что же делать, к кому бежать? Хорошо, я дока почти на все руки, но кое-что дается мне легко и хорошо (табуретки?). И все-таки кто-то же должен разделить со мной семейный быт? Полтергейст?.. Едва весь паркет в комнате не соскреб, так старался.
Последним местом, помимо углов – они не последние места, а очень даже первые, просто мне не надо было опускаться на колени или очень сильно нагибаться, потому начал с углов – куда я заглянул с веником и совком, была моя кровать. И очень даже не зря! Я обнаружил трупики мышей, и как же забыть теперь эту омерзительную и тошнотворную картину? Никак не забыть. И почему они мумифицированные?
Нужно больше сравнений на алтарь литературы. Я, скорее, похож на кота. До жути напуганного, чуть ли не до мокрого конфуза на полу под собой кота. Я развел руками от неловкости. В общем, в чем сокровенная идея сравнения с котом, это же не вызвано перечислением кошачьих признаков, коты не новый вид животных, чтобы указывать: «Вот, посмотрите, какой чудной зверек»? Да-да, понемногу стал упускать нить повествования: э-м-м, вот она, еще ощущается в ладонях. Я весь взъерошен, расческа сломается о мои «кудри», начни меня расчесывать, а на руках-то что творится. Это просто какой-то паноптикум, разрази его гром. Все волоски на руках как по стойке смирно стоят, буквально лес.
Поиграю в угадайку: крысы это были или мыши? От брезгливости я весь дрогнул. Все они одинаковые, паразиты и на Северном полюсе не перестанут быть паразитами и не начнут пользу человеку приносить, так что мне слишком мерзко разбираться в их анатомии. Не знаю, я боюсь и крыс, потому что постоянно все грызут, и мышей, эти тоже своим зубам покоя не дают. А крысы или мыши, большими были? Не так что – начнешь первую поднимать, и ковш экскаватора отвалится от тяжести: не голыми же руками жертвовать! Тем более, фу-фу, не дай бог подцепить от них что похуже блох и вшей. Продолжаем грызть ха-ха-ха, как крысы, гранит… не науки, а учености разной. Крысы или мыши – большие? Повторю: не знаю, я боюсь крыс и мышей!
Мне вполне хватило бы и одного короткого взгляда. Посмотрел… От неприязни у меня случился приступ тошноты. Я повернул голову, чтобы увидеть такую картину. Во-первых, трупики крыс или мышей не лежали в беспорядке. Мое помешательство на точности снова дало о себе знать. Это все напоминало беспорядочную композицию: тушки тушками, но кто оценит эстетичность картины? Крысы и мыши?
Надо повернуться еще раз: давай, давай, ты уже не мальчик, чтобы от страха под кроватью прятаться, только не под этой – место под ней уже занято. Мне придется опять сделать возможное-невозможное и посмотреть на мертвых грызунов. Я собрался с силами, сосредоточился и повернулся, – и быстро: крысы-и-мыши-лежали-по-кругу-носами-обращенными-внутрь-круга… – я опять отвернулся, по-моему, в первый раз все было не так поспешно, хотя я тогда не знал, на что мне придется смотреть, вероятно, предупреди меня кто-нибудь… нет, я бы тогда вообще головы не повернул. Я с трудом успокоился и с отторжением выдохнул: ура, фу-у-х. Каким попутным ветром или ураганом занесло этих противных грызунов? И тут даже не знаю, что противнее – то, что они сами по себе грызуны, или то, что они мертвые. Противно, наверное, все вместе взятое! Я ведь не держал дверь распахнутой и не ждал, пока крысы набегут все скопом.
Да, я решил, наконец, определиться, для меня эти «то-ли-крысы-то-ли-мыши» – крысы, а не мыши. Почему я ничего не почувствовал? Запах ведь должен был выдать все, однако ничего не выдал – ну, то, что крысы решили разом дружной компанией (сговорившись, в дружбу людей-то веришь с натяжкой, а тут крысы – близкие друзья) устроить животный суицид. «Как мерзко и ужасно», – подумал я. Я быстро: «я-быстро-смел-крыс-в-совок». Я выдохнул с облегчением. Фу-у-х, сделал, у-у-х, убрал, фу-у-у, освободился! И с презрением воскликнул: фу! Я старался смотреть на крыс в совке едва лишь краем глаза. Фу! От трупиков грызунов я избавился: простите, не проводил их в последний путь, эту обязанность возложил бы на членов крысиного сообщества, однако явок, адресов и паролей я не нашел, и мне не подсказали, а то огорчил бы новостью их. Скажу два слова, как радикально я поступил с тельцами грызунов. В открытое окно крысы полетели. Просто с какой стати с мертвыми любезничать! Умерли? Все! Дорога на мусорную свалку. Кстати, совок новый куплю. Я с неприязнью плюнул в сердцах.
9 июня
Пишу днем, но запись эта о том, что было сегодня ночью. Далеко за полночь. Признаться стыдно, я не умею считывать время с часов со стрелкам. Для меня нормальные и правильные часы – электронные. Сколько меня учили по стрелкам время понимать – все даром было, не вдолбили мне в детский ум эту науку. Сейчас у меня электронные часы.
Я не спал, а спокойно лежал бревном на кровати, странно писать это слово в контексте постоянных поползновений полтергейста. Ну хорошо, не постоянных – видно, и полтергейсту нужно расслабляться. Ничто в ту минуту не могло ускользнуть от моего взора – вот так я все хорошо видел! Проблема с бессонницей? Верно. Сон подвел, неприятность такая случается, и вероятно, надо лежать так, чтобы быстрее заснуть. На что можно смотреть в комнате, где каждый предмет мне родной и близкий: все знакомо, даже соседей своих не всех хорошо знаешь, как вещи, – словно еще с яслей рос с каждой. Я видел, как свет из окна струился на мою кровать. Думаешь – луна, а оказывается фонарь.
Тишина в доме стояла гробовая: ни тиканье часов, а они у меня электронные, тогда ни пиканья – звука, который бы сообщил, что полночь наступила, хотя он уже был, я же писал, что было за полночь. Словно нейтронная бомба где-то по соседству взорвалась, коли тихо кругом, хотя куда там, тишина в моей комнате уделает любую тишину, где только ее ни вообрази. И вдруг раздался некий звук. Не ждешь, думаешь: «Что может шуршать, клокотать, звенеть, это же моя квартира, стены, потолок и пол, не перекресток городских улиц, от тамошних звуков головы бум-бум – на куски и ошметки. Так кто же так звуком развлекается?» – и начинаешь считать их неестественными. Мерещится всякое, что и скажешь потом: о, какие монструозные звуки. Где-то чудища буянят, пьянствуют.
В общем, вдруг я услышал в тишине, которая должна и дальше оставаться тишиной, как, поскрипывая, открывается входная дверь моей квартиры. Такой пугающий протяжный звук. Очевидно, так стонут дверные петли, надо хотя бы раз в несколько лет смазывать их, ведь невыносимо же, от этого долгого писка вот-вот зубы начнет ломить. Если бы я был прикован к кровати – а я не прикован к ней, не парализован так, что и не смог бы моргать, – то и это не было бы помехой, – вскочил бы на ноги как миленький. Может, некая сила, та, что своим звуком меня с кровати подняла, здесь замешана?
Свои чувства опишу так: страх – двадцать процентов; паника – девятнадцать процентов; настороженность – двадцать процентов. Я вжался в стену – от слез не удержишься при виде меня. Я вышел в прихожую, широкую настолько, что и автомобиль, которые по городу стаями разъезжают туда-сюда, так что гляди в оба, не то по дороге размажут, может поместиться. От ужаса я вжался в стену еще сильнее: видно, из меня чудовищное давление решило мясную лепешку сделать. Или так: я со стороны, наверное, стал похож на камбалу. Страх – сорок процентов, паника – двадцать пять процентов, настороженность – тридцать процентов. Я почувствовал, как кровь закапала из носа и так обильно, что казалось, будто в носу плотину прорвало. Какой же кровь бывает текучей. Черт! Рассердился я. Я запрокинул голову, ведь обратно она не втечет – хоть уговаривай, хоть не уговаривай ее.
Страх – пятьдесят процентов. Паника – пятьдесят процентов. Настороженность – пятьдесят процентов: вот и равенство.
Хочу рассказать о тройной порции пугающей странности. Первое – в прихожей стояла – что бы это могло быть, даже трудно представить – табуретка. Опять эта глупая табуретка – с кем поведешься, от того и наберешься того же. Похоже, пожил полтергейст со мной немного и набрался от меня бессонницы. Скорее уж заразился! А иначе почему ночью он проявил себя, прежде ведь такого не было. Неужели синхронизировались наши мужские биологические часы, буквально стрелка в стрелку идут.
И второе – входная дверь, а она-то какой сюрприз преподнесла? Она была распахнута: я родился не на конюшне и не в поле, это романтично и поэтично, конечно, но мне этого не нужно, я привык к уюту городской квартиры: закрытой… да, запертой квартиры. А так ну-ка, полтергейст, говори – тебе воздуху не хватает, ты тут дверью балуешься? Я сурово и недовольно осмотрелся. Спокойно не поспишь ни с полтергейстом (так вот откуда моя бессонница!), ни с распахнутой дверью. Радует, что полтергейст хотя бы не с петель ее снял. С него сталось бы.
Я опустил голову, чтобы проверить, потечет ли опять кровь из носа. Страх – семьдесят процентов. Паника – пятьдесят пять процентов. Настороженность – семьдесят девять процентов. Кровь слабо, но сочится. Кровь, разворачивайся на сто восемьдесят градусов и теки обратно, ради бога. Я опять запрокинул голову. Кровь ведь должна же когда-нибудь или при каком-нибудь из запрокидываний головы наконец остановиться? Страх – восемьдесят процентов. Паника – пятьдесят семь процентов. Настороженность – восемьдесят два процента.
«Кровь, остановись!» – приказал я мысленно и, похоже, уши высших сил не были заняты посторонним шумом, поскольку победил проблему – на мой нос снизошла благость великая: кровь в нем запеклась. Я возликовал. Пальцем с основательной долей осторожности потрогал нос, чтобы убедиться, что мне не грозило осушиться, кто знает, на сколько еще граммов крови. Я не спешил вляпаться в ту же проблему с кровотечением, однако уже по собственной неосмотрительности и неуклюжести.
Я пошел закрывать дверь. Не вприпрыжку полетел: но достаточно быстрым шагом, чтобы успеть никому из соседей не попасться на глаза. Чему только не быть, вот и соседям, гуляющим по ночам. Я не о том, что у некоторых людей лишь с наступлением ночи начинает кипеть жизнь, – а к той мысли, чтобы не мучили вопросами не по их душу. Я серьезно, ну как я все буду объяснять? Какой ереси я наплету, где найду ту ложку, которой буду потом все расхлебывать? Я постарался так табуретку обойти, чтобы и волоском на коже до нее не дотронуться. Знаю, какая-то уж очень гротескная осторожность в итоге получилась.
Я закрыл дверь. Не хватало разве только демонстративно это сделать: громко, чтобы полтергейст уяснил, кто в доме хозяин. Я, я хозяин! «Похоже, мне сегодня не спать», – с сожалением догадался я. Я не пророк и не делаю предсказаний, но одна мысль, правда и ее можно принять за прекрасный прогноз, все-таки сбылась. Я остаток ночи провел, не сомкнувши век и не приклонив головы к подушке, – можно и здоровье подорвать подобными издевательствами! Я опять огляделся, как сова, головой едва ли не по кругу повел. И все эти сложности и испытания, чтобы поймать с поличным наглеца, который мне кровь портит, но здесь хотелось бы спросить: могу ли я не сломаться на втором круге проверок и испытаний? И после спросить со всей строгостью с негодяя за все его отвратительные, поскольку мертвые крысы, табуретка, дверь и книга – это все плохо, дурные проделки. Страх – семьдесят процентов. Паника – сорок процентов. Настороженность – сорок процентов. Ого, случайно за большие прыжки в эмоциях медальки не дают? Страх – три процента – спасибо. Паника – один процент – большое человеческое спасибо, настороженность – два процента. На остатке встретились, едва вконец не уравнялись – по-мужски спасибо!.. Я устало закрыл глаза.