Иркутсков было четыре – конечно их могло быть и гораздо больше, но мы считали число Иркутсков по количеству собиравшихся в кафе. Получилось, что Иркутсков четыре – один настоящий, второй Иркутск в представлении американца, который в этот Иркутск приехал. Был еще один Иркутск, - Иркутск в представлении американца, который приехал в Иркутск, американец, про которого пишет жительница какого-то другого города, не Иркутска в своем романе, пытается представить, что он, этот американец, увидит. Был ещё один Иркутск, заваленный зимой снегом, а летом купающийся в зелени. Но это так дико звучало, какой такой снег, в чём он там купался, что мы никогда его в учёт не принимали.
Мы не помнили, кто есть кто из нас, но нам было надо найти настоящий Иркутск, с памятниками Якову Похабову и Александру III, а попался. Настоящий иркутянин об этих памятниках и не вспомнит. Он, скорее всего, вспомнит дорогу на работу и обратно домой, ну или до магазина.
Это нам пытался доказать молодой паренёк, он горячо нам доказывал, что именно он то и есть настоящий. Ну и вправду он выглядел как коренной иркутянин. Из тех кто на вопрос приезжего где тут колодец с омолаживающей живой водой, только разводит руками, нет такого я здесь родился, нет здесь такого….
Он то и сказал, что надо стереть того кто знает про Якова Похабова и Александра III, он то уж явно не настоящий. И я согласился с ним, потому что он явно не настоящий, тут уж никаких сомнений нет.
А потом мы сидели в кафе, в котором сидели и всегда, и тот который клялся, что он настоящий достал какой-то пенал назвал его телефон. Причём на нём даже не было не то, что наборного диска, на нём не было даже кнопок. И он чего то начал водить по нему пальцами и пытаться мне, что то показать.
Я стёр его и город его стёр. Ведь это даже не смешно, так не бывает. Тот, кто это придумал, ничего не знал ни об Иркутске, ни о людях, ни о телефонах.
Ну и вот, я остался одни, ну и кто бы сомневался. Надо только добавить побольше ветра, а иначе, какой же это Иркутск.