Прищурив от апрельского солнца прозрачные глаза, Гердт смотрел на яхты, вышедшие на свои первые в новом сезоне прогулки по озеру. Глаза остались тем немногим в его теле, что ещё не подводило.
Одна яхта проплывала близко к берегу.
Он разглядел на ней родителей, ведущих слаженными действиями ее в порт, и двоих детей-подростков, которым они отдавали команды. Гердт не слышал слов, но он прекрасно знал их. Потому что яхты – это была его жизнь. Причем лучшая ее часть.
Он посмотрел на свою крупную руку с вздувшимися голубыми венами и россыпью бледно-коричневых пятен по неестественно белой коже. «Удивительно, какая некоторых у стариков белая кожа, словно они совсем не бывают на солнце», - говорила Ингрид лет 50 назад. У нее она теперь тоже белая. И волосы.
Гердт перевел глаза с озера на дорожку, по которой к нему шла жена. «Милая, - подумал он. – Она всегда была такая милая. Даже, когда я был не прав».
Ингрид села рядом с ним на скамейку. Протянула ему мороженое в вафельном рожке. Он хотел было взять его левой рукой, потому что она села с этой стороны, но не смог.
Инсульт в 90 лет бросил его навзничь и на целую жизнь назад. Словно чей-то тяжелый армейский сапог давящий на грудь и не дающий подняться с земли.
Сын их друзей в свои 35 после него так и не смог снова подняться и прожить свою жизнь.
Но он, Гердт, прожил долгую и очень счастливую жизнь. С прекрасной женщиной. В самом лучшем для него месте на Земле. Он делал то, что любил, и что у него хорошо получалось. А на яхте он плавал до своего 85-летия. С детьми, которые выросли и влюбились, также как и он, в это озеро и паруса. Гердт всегда знал, что живет лучший вариант своей жизни из возможных.
Но как же все быстро. Беспощадно быстро.
Ингрид накрыла своей прохладной ладонью его неподвижную левую руку и тихо сказала: «Гердт, ты справишься».
