Очередное похмельное утро. Меня подняли ни свет ни заря, часов в полвосьмого утра. Дико болит голова и хочется сброситься в какую-нибудь бездонную яму. Чёрт, как достало это очередное похмельное утро. Кажется, что опять какую-то часть вечера я, к сожалению, не помню. Чертова память, чертов самогон, он делает из людей животных. Шумных, шатающихся из угла в угол и пытающихся доказать, что они еще живы. Банальные зомби. Ходячие мертвецы.
Таблеток под рукой не оказалось — и пришлось идти до машины, чтобы поправить самочувствие. Чертова дорога прóклятых — привести себя в порядок, чтобы стало еще хуже. На второе утро всегда становится только хуже. Мы не умеем держать себя в руках относительно бухла и если уж заливаем в себя эту дрянь, то только литрами. Даже если это самогон. Даже если в нём, неразбавленном, 83 градуса.
Компания давеча подобралась очень шумная: я читал им свое, пока не допился, и пока солнце не село. Мне не аплодировали, но сказали, что, чёрт возьми, я умею читать. Это приятно. Это меня и сгубило. Разбудив невостребованную до этого жажду приключений. Я пока не знаю, о чём мне писать дальше, ищу эти новые слова в самых отдаленных уголках моей души. Может быть, слишком далеко.
Проклятая погода. Проклятая хорошая погода. Проклятое солнце, что пытается, похоже, выжечь во мне дыру. Прямо у темечка. Превратить мою голову в месиво, а меня самого — в ничтожество. Доказать, насколько я мелок и мелочен по сравнению с этой разыгравшейся повсюду, выдавливающей улыбки прохожих стихией. К чёрту. Я наотмашь забросил таблетку в рот. Вскоре должно стать лучше, и я вольюсь в круговорот обыденности. Это успокаивало.
Нас было четверо мужиков и женщина. Чёрт, не знаю, что за женщина, по-моему, жена одного из моих собутыльников. Да, точно. Я же знал это достаточно давно. Да, я много чего знал и позабыл под шумок, ну или делаю вид, что забываю. Такой я.
Нужно было что-то делать, нельзя погоде и лени добить сегодняшний день. Все мы грешники, и нам нужно отпустить грехи. Нужно ехать в Ватикан, нет, чёрт, надо ехать за индульгенцией. Может, тогда получится зажить нормально? Может, всё, что мне было нужно — это избавиться от своры накопившихся за это время пакостей. Не знаю, но это лучше, чем бесцельно прожечь день, заливая пустоту алкоголем и шутками.
Но в Ватикан нас не пустят, санкции, знаете ли. Что же делать? Нужны другие места. Лучше святые и лучше поближе. Нужно совершить какое-то действие, которое знаменовало бы собой искупление. Люди же так делают. Верующие люди так делают. Я не из них, но вдруг поможет. Вдруг это то, что я так долго искал? Нужно совершить омовение.
Изыскания были поддержаны повсеместно, это, знаете ли, заразительно — предложить что-то интересное. Особенный фурор произвели Ватикан и индульгенция. Мы смеялись и за шутками-прибаутками оказались в автомобиле того человека, что давеча пил меньше всего. Такой человек всегда есть, это мейнстрим.
Скорость. Автомобиль и снос головы. Сразу же в такие похмельные утра в дороге рождается диалог, он возникает из ниоткуда и больше походит на бред душевнобольных. Все умирают со смеху, и озоновый слой планеты эта хренотень не разрушает, поэтому мы назвали ее утренний дуплеж и, как заправские наркоманы, каждое похмельное утро им наслаждались. Пока от смеха никто не лопнет — всё в порядке.
Вскоре нас стало трое сзади: Великий Виталинни, Владеус, Марго — маски нам очень шли. Впереди же нас сопровождал сын/дочь печально известной Кончиты Вурст, той, что выиграл(-а) Евровидение. Всё окончательно запуталось. Был еще водитель, но водителя старались не трогать, так как он был самым адекватным и злым из всех собравшихся.
— Марго, моя подруга-блондинка! — томным голосом начал этот фарс Виталинни, — То, что мы видим вокруг, — это называется замкадье. Это глубинка, это называется пердь. Дно.
— Да, тут живут такие люди, селяне. Холопы. Люди из перди. Это не «Лакшери», — подхватываю я.
— Тебе нужно еще многому научиться, чтобы стать как мы, «Гламурными-фигурными», ты поняла, моя подруга-блондинка?!
Марго смеется и кивает головой, она нам подыгрывает.
— Всё, что ты видишь вокруг, — это не фэшн, это банальщина, это дно. Они выращивают корнеплоды, чтобы мы могли купить их в магазине. Представляешь, редиска не растет в целлофановом пакетике. Дно.
— О, смотри, какие телки, — я указываю пальцем на пасущихся в полях коров. Все смеются.
— Да, это скот. Это животные. Их тут выращивают, чтобы мы могли есть мясо. Вон, смотри, это телки, а это вон кони.
— О, а я всегда думала, что кони растут на деревьях, — подыгрывает нам Марго. Все смеются.
— Нет, моя глупая подруга-блондинка. Даже не знал, что ты настолько глупенькая. Кони пасутся на лугах, а вот навоз, похоже, выращивают на деревьях, судя по запаху! Фу!
— ЗАДРАИТЬ ЛЮКИ!
—Не поможет…
— Придурки…
— Да тут всегда так пахнет, — продолжает Виталинни, — это ж замкадье. Дно.
Тут водитель не выдерживает этого бреда и начинает орать, что высадит нас и еще попутно от****ит так, что мы станем передвигаться рывками. УФФФ! Так страшно, что на нервах мы ржем только больше.
— О нет, — орет Виталинни, — это человек из села, он не должен был этого слышать!
Я надвигаю на глаза глупую цветастую панамку и таращусь в окно, дает о себе знать недосып — и медленно, но верно я начинаю вырубаться. Тем временем все замолчали и начали передавать по кругу телефон, в котором мы оставляли заметки, чтобы не нервировать водителя. Там был такой бред, что ржали мы только больше, чем стопроцентно нервировали его.
Разговор постепенно перешел на неинтересные темы санкций и тошнотной политики. Ненавижу политику. Ненавижу этот феноменальный бред, что творится с Украиной. Ненавижу глупых людей, к коим отношу себя сам. Я попытался вернуть разговор в разряд бреда.
— А твоя мать слеш отец вообще выиграла Евровидение, так что запихни себе в жопу эти европейские санкции, нам на них пох.
— Да! Интересно, как вы живете, бедняжка. Меняетесь поочередно — кто мать, а кто дочь? Или кто отец, а кто сын.
— Нет, они, скорее всего, неделя через неделю, как на заводе, — все засмеялись.
— Щас пешком пойдете! — это был снова водитель, а с ним шутки плохи, так что я откинулся на спинку и задремал. Мы въезжали в святые земли.
Не знаю, что делает именно это место святым, но мне здесь хорошо. Больше всего вдохновляет знак, за которым нельзя бухать, материться и даже курить, так что курят все перед знаком. Проклятое позерство.
— Это не «Лакшери», — бросил я этим курителям и с плавками наперевес побрел вниз, к купелям.
Чёрт, а здесь реально не матерятся и не достают друг друга, как во всём остальном мире. Позерство. Может, перебраться сюда жить? Заманчиво, но маловероятно, кто тогда будет нести весь этот бред со страниц моих рукописей. Может, я еще уверую в то, что люди хороши, раз в отдельно взятом месте перестают склочничать и надевают паранджу послушания? Стало только хуже. От того, что тут так хорошо и умиротворенно, мне захотелось выблевать всю гниль, что накопилась во мне за эти годы, но так как это невозможно, я побрел дальше. Мимо креста. Мимо навешанных на него изображений мертвых людей, которым они поклоняются. Сами нарушают заповедь: «Не возведи себе кумира». Позеры.
Вообще, всё здесь отдает позерством. Как все прилюдно вежливы и помогают друг другу, хотя о чём это я? Может, в такое место такая гниль мира, как я не ездит, и поэтому тут всё хорошо. Зачем тогда знак, который фактически разрешает мне только дышать и уверовать? Почему я не могу сделать этого сам? Чёрт, я полон противоречий, но ничего, кроме напускного умиротворения, я сейчас не чувствую. Факин щит.
Тем временем мы спустились до купели. Процесс примерно такой: раздеваешься до исподнего или еще больше, подходишь к бассейну, где вода нереально холодная, и начинаешь туда по ступенькам спускаться. Холодно. Материться нельзя. Ах, да, еще, когда раздеваешься, стоя на натоптанном месте, вымажешь все джинсы, майку и прочее, хотя, возможно, это именно меня такие места не терпят. Возможно, но я не суеверный.
Я подошел. Я залез. Я нырнул. Чёрт. Надо три раза. Хочется кричать, и такое чувство, что каждый раз, погружаясь туда с головой, ты на долю секунды умираешь. Перестаешь существовать. Микроинсульт. Судорога. Я не выберусь. Эта святость поглотит меня полностью и растворит в себе. Вот для чего придуманы такие места. Отсеивать грешников и не давать им выбраться напрямик в ад. Чистилище. Да любое место, где еще хуже, чем на этой грешной земле. Но я не умер. Чёрта с два. Я очищен. Я выбираюсь — и всё, что мне сейчас хочется, — это матюкнуться так, чтобы весь мир услышал, но нельзя. Почему нельзя? Я просто стою и смотрю вперед, и единственное слово, которое слетает с губ:
— Живой!..
Если честно, не чувствую в себе никакой святости, но появилось чувство, что я еще не мертв. Мы в суете дней забываем, что не бессмертны. Чёрт. Ведем себя так, как будто это последний день на земле. Пьем так, чтобы выключиться, отключить мозг и забыть, на какой земле живем. Не менять. Не нести что-то новое, а просто выключиться. Перестать думать. Такое место дает тебе пинок под зад.
Ты идешь, и руку непроизвольно потряхивает. Я жив. Давно не чувствовал себя живым. Давно не хотел взять и написать об этом. Мы поднялись и погрузились в автомобиль. Я сидел и смотрел в окно. Я молчал. Не хотелось больше слов и бреда. Может, вот так я и изменился?
Чёрта с два. Вечер. На мне рваные джинсы и мятая майка, и этот спектакль кукол-марионеток продолжается. Не получится у места или явления взять и поменять меня. Меняйся сам.
Пан или пропал.
***Слова автора***
Ох, один из противоречивых рассказов, который мне скорее нравится. Раньше просто обожал его, и даже читал на одном из фестивалей. Ничего не стал в нем менять, только расставил знаки препинания по местам. Заметьте год написания 2014, он вовсе не свежий, что и понятно по диалогу героев.