Это было вечером 31 декабря 1933 года. секретарь Магнитогорского горкома приехал в ДИТР (дом инженерно-технических работников) посмотреть программу встречи Нового, 1934 года и, заодно, зашел в бильярдную. Там было в это время человек 8, ожидавших свою очередь. Игра шла навылет. Играл секретарь парторганизации коксохима Пфандер, виртуозно владевший кием, напоминавший Жарова в кинофильме «Юность Максима». Пфандер ухитрялся класть шары в лузы по заказу. Войдя в бильярдную, секретарь горкома поздоровался со всеми и спросил, кто последний. Ему с удовольствием уступили очередь. Секретарю горкома предстояло играть с Пфандером, остроумным и веселым секретарем коксохима, который решил, зная несколько самолюбивый характер секретаря горкома, подзадорить его и заявил:
— Мне не особенно интересно играть с вами. Вы ведь не особенно хороший игрок, давайте для остроты дам вам фору два шара.
— Ты хвастунишка, Пфандер! И я тебя постараюсь проучить, будем играть со всеми шарами, никаких фор.
— Хорошо, — ответил Пфандер, — тогда давайте играть на интерес, кто проиграет, тот лезет под стол на другую сторону. Согласны?
Секретарь горкома при большом оживлении присутствующих (а их собралось не менее пятнадцати), согласился на это условие. Конечно, он проиграл. Все ожидали, что же будет дальше, а дальше было так:
— Тов. секретарь — смеясь обратился к нему Пфандер, — слово надо держать!
— Слово есть слово, — ответил тоже смеясь секретарь горкома.
И вот этот семипудовый дядя, иногда так его называл Н. И. Бухарин, под общий дружелюбный смех полез под стол. От этого его авторитет нисколько не пострадал.
Этим авторитетным секретарем Магнитогорского горкома был Виссарион Ломинадзе.
Ломинадзе В. В. (1897–1935) — член ЦК ВКП(б) в 1930–1935 гг. В 1922–1924 гг. секретарь ЦК КП(б) Грузии, в 1925–1929 гг. член Президиума ИККИ, секретарь Исполкома Коммунистического Интернационала молодежи, в 1930–1931 гг. первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б), в 1931–1932 гг. начальник научно-исследовательского сектора наркомата снабжения СССР, в 1932–1933 гг. парторг завода в г. Москве, в 1933–1935 гг. секретарь Магнитогорского горкома ВКП(б) Челябинской области.
В период работы в исполкоме Коммунистического Интернационала молодежи он познакомился и сблизился с Лазарем Шацкиным, которого Бажанов в своей книге «Записки секретаря Сталина» охарактеризовал так:
«Это он придумал комсомол и был его создателем и организатором. Сначала он был первым секретарём ЦК комсомола, но потом, копируя Ленина, который официально не возглавлял партию, Шацкин, скрываясь за кулисами руководства комсомола, ряд лет им бессменно руководил со своим лейтенантом Тархановым. Шацкин входил в бюро ЦК КСМ, а формально во главе комсомола были секретари ЦК, которых Шацкин подбирал из комсомольцев не очень блестящих».
Вот интересное фото, на котором среди знакомых большевистских физиономий Шацкин выделяется возрастом и "матроской".
К знаковому для судеб обоих приятелей-большевиков 1929 году 27-ми летний Шацкин, уже окончивший институт красной профессуры, был членом Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и членом редакционной коллегии газеты «Правда».
Это было время, когда создатели государства нового типа - большевики, типа Шацкина и Ломинадзе, еще искрились творческими идеями по поводу того, как быстрее и эффективнее обустроить то будущее, каким они представляли себе его, круша «старый мир», выплескивали эти идеи в публичную сферу на политических диспутах и в печати.
Шацкин, как Вы уже знаете, "придумал комсомол" - ключевой механизм в машине формирования человека нового типа, боготворящего верховную власть, способного на бездумное и слепое ей подчинение, реанимацией которого в адаптированном к современных реалиям виде власть занимается теперь.
Ломинадзе (это видно по его приватным письмам в адрес Орджоникидзе) был всепоглощен идеей объединения в союз крестьянской бедноты.
18 июня 1929 г. Шацкин опубликовал в «Правде» статью «Долой партийного обывателя», в которой отмечал, что в партии доминирует «молчаливое большинство», готовое одобрить любую директиву, спущенную «сверху».
Но Сталину это бурление было не нужно. Советская власть уже заканчивалась, уступая место сталинской диктатуре. Любое инакомыслие уже пресекалось на корню, клеймилось «троцкизмом» или "правым уклонизмом".
Кстати сказать, сегодня снова любое несогласие с генеральной линией партии влечет за собой автоматическое включение в состав «пятой колонны», на которую уже сейчас возлагается ответственность за все уже имеющие место быть неудачи, а заодно и гипотетические будущие.
В прессе развернулась кампания оголтелой критики Шацкина. В «Правде», «Комсомольской правде» и других изданиях появились резкие статьи, осуждающие Шацкина; ЦК ВЛКСМ принял Постановление «О грубых политических ошибках тов. Шацкина»., о котором в своем письме в адрес Орджоникидзе упоминал Ломинадзе:
«Ибо кто поверит, что Шацкин, Костров, я и др. т-щи против кого объявлена этой резолюцией безпощадная война – троцкисты. Никто этой клевете не поверит!»
Возмущение идейных апологетов «троцкизма» «Ломинадзев и Шацкиных»: «Это слово (троцкист) ругательное, прошу ко мне его не применять!» вязло в болоте словоблудия штатных критиков.
Датированное 1929 годом письмо, фрагмент которого я Вам процитировал пространное, странное и безрассудное.
Странное оттого, что Ломинадзе просил у Орджоникидзе протекции, но какой?! Он писал покровителю, что в ЦК его кандидатуру рассматривают для замещения должности второго секретаря Нижегородского обкома и просил Орджоникидзе поучаствовать в том, чтобы этого не произошло. Еще он выражает беспокойство, что, если не выберут вторым секретарем, то могут назначить в Агитпроп обкома. Ламинадзе просит Орджоникидзе оставить его в «Нижнем» на «низовой» работе.
«Я имею в виду работу на заводе у станка…, на худой конец, работу в волости».
– Пишет странный большевик.
Безрассудным я письмо Ламинадзе охарактеризовал потому, что тот закончил его следующим фрагментом.
«Я сейчас держусь такого взгляда, что политические разногласия достаточно отчетливо определились; они очень глубоки; замазывать их нельзя никоим образом и мирной политике пора положить конец. Добрая ссора теперь куда полезнее всякого худого мира. Нельзя оставлять без ответа такие возмутительные документы, как «полит. завещ. Ленина» в передаче Б-на. Я уже не говорю о всем прочем. На днях я приеду в Москву, сколько бы не злился Коба. Он, говорят, советовал Жданову на ПВ не пускать меня в Москву, а посылать почаще в деревню. В деревню я езжу и без его советов, а в Москву на зло ему буду ездить, когда захочу (праздники-то ведь в моем распоряжении!). Не мешало бы ему и самому поездить в деревню. Чего он зря околачивается в праздничные дни в Москве?
Ну, пока, крепко жму руку и желаю выздоровления.
Твой Бесо».
По тону письма видно, что Ломинадзе воспринимает Сталина как первого среди равных.
Аналогично тому, как живопись раскрывается зрителю, если смотреть на нее с расстояния, с расстояния прошедших лет понятно, что Сталин уже решил выкосить всех, кто считал себя ему равными, и вел подготовительную работу, публично вымарывая назначенных к уничтожению в «троцкистов», левых, правых и лево-правых уклонистов.
Я ёрничал, написав, по моему мнению, абсурдное «лево-правых», но в процессе написания статьи столкнулся с реальным воплощением этого абсурда. Группу коммунистов, в которую входили Ломинадзе и Шацкин, ЦК окрестил право-левацкой.
Судя по письмам, Ломинадзе этого еще не понял и во втором, еще более пространном письме старшему брату - Орджоникидзе (брату, естественно. в переносном смысле) , который позже окажется «и не друг, и не враг, а так», он, анализируя критику в адрес Стена, Кострова и Шацкина, задается вопросом.
Должны быть коммунисты и комсомольцы убеждены в правильности «генеральной линии партии», «или просто должны воспринимать ее механически в форме простого подчинения»?
На Ломинадзе критика его закадыки Шацкина пока не отразилась. В 1929 году, не смотря на нежелание, он все-таки возглавил агитпропотдел Нижегородского губкома партии, а в 1930-ом взлетел на вершину своей политической карьеры.
Его "выбрали" 1-ым секретарем Заккрайкома ВКП(б) и членом ЦК ВКП(б).
Дальше, как в юмореске Хазанова: "Я и здесь молчать не буду!"
Ломинадзе вместе с Л. А. Шацкиным образовал оппозиционную группу, позже установившую контакты с оппозиционно настроенным председателем СНК РСФСР С. И. Сырцовым, что было квалифицировано Сталиным как создание «право-левацкого блока».
1 декабря 1930 г. появилось совместное постановление ЦК и ЦКК «О фракционной работе Сырцова, Ломинадзе и др.». Сырцов и Ломинадзе, которых отныне в «Кратком курсе истории ВКП(б)» стали именовать «левыми крикунами и политическими уродами» были выведены из ЦК и сняты со своих постов. Шацкина вывели из состава ЦКК, а также из редколлегий газет «Правда» и «Комсомольская правда».
Почувствовав, что запахло жареным большевики начали прозревать.
Ломинадзе, при поддержке Орджоникидзе, предпринял второе восхождение на политический олимп.
С 1931 по 1932 год — начальник научно-исследовательского сектора Наркомснаба СССР. С 1932 по 1933 год — парторг машиностроительного завода в Москве.
Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 августа 1933 года Ломинадзе был рекомендован секретарем Магнитогорского горкома.
Параллельно сотрудники ОГПУ-НКВД собирали информацию о контрреволюционной деятельности фигурантов - леваков.
Судя по письму Ломинадзе Сталину от 27 декабря 1934 года показания о причастности его к Зиновьевскому блоку дали Каменев, Сафаров, Евдокимов и Наумов.
Ломинадзе за себя и за своего «закадыку» - Шацкина уверяет Сталина, что со всяким сомнениями и колебаниями, со всякими остатками оппозиционных настроений они покончили навсегда осенью 1932 года – после дела Рютина.
Этот окончательный разрыв с последними остатками оппозиционного прошлого снял с меня тяжкий груз. …Я был на январском пленуме ЦК и ЦКК в 1933 г. Решения этого пленума и Ваши выступления, тов. Сталин, я воспринял так, как каждый честный партиец, с большим воодушевлением, без каких-либо оговорок и сомнений. Я выступал на 17-м съезде партии искренне и убежденно, с глубокой верой в полную правоту партийного руководства.
Ломинадзе уже понял, что ошибался, когда считал Сталина первым из равных.
Ломинадзе закончил письмо фразой:
«Какое бы ни было Ваше решение, я его приму спокойно, зная, что оно будет продиктовано партийной необходимостью».
Практически одновременно с Ломинадзе 28 декабря 1934 г. Сталину направил письмо и Шацкин.
«Хочу лишь сказать Вам, т.Сталин, что и я, и Ломинадзе уже давно поняли всю никчемность и вредность нашего долголетнего стремления как-то выделяться в партии своими особями мнениями, «оттенками» и поправками к линии партии, из которых ничего не выходило, кроме невольного пособничества врагам рабочего класса. Долгим и мучительным путем, но твердо и окончательно мы пришли к полному слиянию со всем партийным коллективом. И в последние годы у нас не было ни малейших расхождений с партийным руководством решительно ни в одном вопросе, ни малейших сомнений в правильности политики ЦК, которую я искренне и с полным убеждением старался отстаивать и практически осуществлять в своей работе».
Не смотря на письмо, на свободе Шацкин оставался менее двух месяцев. 10 февраля 1935 его арестовали, приговорили к 5 годам заключения и отправили отбывать срок в Суздальскую тюрьму особого назначения.
Посмотрите какая красотища!
Практически одновременно с арестом Шацкого Ломинадзе вызывают в Москву.
Конаржевский Анатолий Игнатьевич, один из подчиненных Ломинадзе вспоминал:
"По возвращении он собрал актив, на котором рассказал, зачем был вызван в Москву к Сталину, который интересовался его отношениями с Шацким и тем, продолжалась ли его дружба с ним. Сталин остался, якобы, доволен его объяснениями и даже предложил ему возглавить намечавшуюся поездку первой промышленной делегации в США. Ломинадзе был весел и доволен итогами встречи со Сталиным".
А еще Конаржевский рассказал, что в партийной тусовке ходили слухи, что:
"Сталину, якобы, стало известно о посещении Ломинадзе Каменева перед отъездом из Москвы и Сталин был этим крайне возмущен. Кто-то из друзей Ломинадзе по телефону сообщил о сложившейся ситуации".
И вот, 19 января 1935 года из Магнитогорска в Москву летит телефонограмма, что Ломинадзе застрелился в автомобиле по пути в Челябинск, куда был вызван секретарем обкома.
Заместитель Ломинадзе продиктовал по телефону в Москву и его предсмертное письмо:
«Просьба передать тов. Орджоникидзе. Я решил давно уже избрать этот конец на тот случай, если мне не поверят […] Мне пришлось бы доказывать вздорность и всю несерьезность этих наговоров, оправдываться и убеждать, и при всем том мне могли бы не поверить. Перенести все это я не в состоянии […] Несмотря на все свои ошибки, я всю свою сознательную жизнь отдал делу коммунизма, делу нашей партии. Ясно только, что не дожил до решительной схватки на международной арене. А она недалека. Умираю с полной верой в победу нашего дела. Передай Серго Орджоникидзе содержание этого письма. Прошу помочь семье»
На предсмертной записке Ломинадзе Сталин написал:
«Ломинадзе застрелился на дороге из Магнитогорска в Челябинск, куда его вызвал Рындин. Видимо он не решился доехать до Рындина, и предпочел стреляться до встречи с Рындиным потому, что у него не все было чисто. По-моему это человек, запутавшийся в сетях двурушничества и павший жертвой противоречий двурушничества. По сути дела Ломинадзе был мало партийным человеком, ибо он ставил приятельские отношения к отдельным товарищам (Мазут, Шацкий) выше партийных отношений».
Со Сталиным письменно согласились, поставив соответствующие пометы, Молотов и Микоян.
Сталина очень раздражали самоубийства назначенных для расправы коммунистов. Назначенный к расправе должен был: первое – сознаться, второе – дать нужные показания на других назначенных к расправе «подельников». Самоубийства, во-первых: нарушали ход кампании, во-вторых: бросали на нее тень.
Самоубийства имели целью, во-первых: избежать физических и моральных мучений, связанных со следствием, во-вторых: уберечь родственников от репрессий, в качестве членов семей врагов народа.
Чтобы демотивитовать потенциальных самоубийц с их родственниками, как правило, расправлялись особо жестоко.
Вовремя публичной порки Бухарина 4 декабря 1936 г. Сталин в своей речи выплеснул свое раздражение на самоубивцев.
«Более того, бывшие оппозиционеры пошли на еще более тяжкий шаг для того, чтобы сохранить хотя бы крупицу доверия с нашей стороны и еще раз демонстрировать свою искренность,— люди стали заниматься самоубийствами. Ведь это тоже средство воздействия на партию. Ломинадзе кончил самоубийством, он хотел этим сказать, что он прав, зря его допрашивают и зря его подвергают подозрению. А что оказалось? Оказалось, он в блоке с этими людьми. Поэтому он и убился, чтобы замести следы.
Так это политическое убийство — средство бывших оппозиционеров, врагов партии сбить партию, сорвать ее бдительность, последний раз перед смертью обмануть ее путем самоубийства и поставить ее в дурацкое положение.
Фурер. Какое письмо он оставил тоже после самоубийства, прочтя его можно прямо прослезиться. (Косиор. Как бы не так.) А человек мало-мальски политически опытный поймет, что здесь дело не так. Мы знаем Фурера, на что он был способен. И что же оказалось? «Он прав, он любит партию, он чист, но при мысли о том, что кто-либо в партии может подумать, что он, Фурер, когда-то смыкался с троцкистами, нервы его не выдерживают, честь его не позволяет остаться ему жить». (Косиор. Оклеветали его!) А что оказалось? Оказалось — хуже не придумаешь.
Томский. Я бы вам посоветовал, т. Бухарин, подумать, почему Томский пошел на самоубийство, и оставил письмо — «чист». А ведь тебе видно, что он далеко был не чист. Собственно говоря, если я чист, я — мужчина, человек, а не тряпка, я уж не говорю, что я — коммунист, то я буду на весь свет кричать, что я прав. Чтобы я убился — никогда! А тут не все чисто. (Голоса с мест. Правильно!) Человек пошел на убийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего собственного всесветного позора. И Фурер, и Ломинадзе... (Микоян. И Ханджян.) и Ханджян, и Скрыпник, и Томский. Вот вам одно из самых последних острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию. Вот вам, т. Бухарин, подоплека последних самоубийств».
Здесь следует оговориться, что Косиора, который подкрашивал выступление Сталина саркастическими выкриками: «Как бы не так», «Оклеветали его!», расстреляли в 1939 году, как польского шпиона.
Во время рассмотрения дела о его реабилитации выяснилось, что:
«арестован товарищ Косиор был без всяких на то оснований и повода. С первых же дней содержания его в Лефортовской тюрьме к нему применялись самые варварские, зверские пытки, учинялись допросы свыше 14 часов беспрерывно, в ночное время, лишая его сна и минимального отдыха. Достаточно сказать, что он допрашивался 54 раза, хотя в деле имеется всего 4 протокола допроса.
...Лишением сна, жестокими пытками и истязаниями товарища Косиора заставили подписать протоколы, написанные по произволу следователей в отсутствие обвиняемого».
«Как бы не так», «Оклеветали его!»
4 декабря 1936 года Сталин направил в ЦК ВКП(б) на имя Молотова, Ворошилова, Кагановича, Орджоникидзе, Жданова, Чубаря, Ежова, Микояна, Андреева, Косиора и Берии совершенно секретную записку, в которой сообщал подельникам:
«Разсылаются для сведенья письма Ломинадзе на имя тов. Орджоникидзе от 1929 года, присланные в ЦК товарищем Орджоникидзе в декабре 1936 года. Из этих писем видно, что Ломинадзе уже в 1929 году вел борьбу против ЦК и его решений, причем рассчитывал, что т. Орджоникидзе не сообщит Центральному Комитету партии об антипартийных настроениях и установках Ломинадзе. Совершенно ясно, что если бы ЦК имел в руках в свое время эти письма Ломинадзе, он ни в коем случае не согласился бы направить Ломинадзе в Закавказье на пост первого секретаря Заккрайкома».
Фрагменты этих писем, с нелицеприятным выпадом в адрес Сталина, я Вам уже цитировал.
Совершенно непонятно, за каким чертом один прославленный грузин сдал другому, не просто прославленному, но и обожествляемому, третьего уже мертвого грузина, практически вымаранного из истории.
Ведь в этой записке Сталина совершенно недвусмысленно читаются приговоры и Ломинадзе (посмертный) и самому Орджоникидзе.
Версия только одна. Серго пытался защитить своего брата Папулия Орджоникидзе, арестованного в ноябре 1936 года Берией, как указано в докладе генерального прокурора СССР в Президиум ЦК КПСС от 5 ноября 1953 г. о деле П. Орджоникидзе. И, видимо, защитил. Папулия Орджоникидзе был обвинен в ведении контрреволюционных разговоров и, всего лишь, сослан сроком на пять лет.
В 1937 году Папулия Орджоникидзе все равно расстреляют. Но это произойдет уже после смерти Серго.
В 1938 году жену Орджоникидзе — Зинаиду Гавриловну Павлуцкую — приговорят к десяти годам заключения. Также, в 1938 году осудят другого брата Орджоникидзе — Ивана и его жену (Зину Орджоникидзе). В 1941 году арестуют третьего брата — Константина. Расстреляют также племянника Орджоникидзе Георгия Гвахария, директора Макеевского металлургического завода.
Орджоникидзе застрелился 18 февраля 1937 года, сделал он это так же как и Ломинадзе, выстрелив себе в сердце.
А 5 марта Сталин не пренебрег «поплясать на трупе» приятеля.
Выступая на пленуме ЦК, тот что на фото в центе, понимая, как это будет воспринято делегатами, говорил:
«т. Серго получил одно очень нехорошее, неприятное и непартийное письмо от Ломинадзе. Он зашел ко мне и говорит: «Я хочу тебе прочесть письмо Ломинадзе».
…Ну, конечно, никто так не переживал эту трагедию, как Серго, потому что лично доверял человеку, а он его личное доверие обманул. Он требовал расстрела Ломинадзе. Такая крайность. От его защиты перешел к расстрелу. Мы сказали: «Нет, мы расстреливать его не будем, арестовывать не будем, даже исключать из партии не будем. Мы его просто выведем из состава ЦК»».
Каа - Сталин врал собравшимся в зале бандерлогам.
Это со всей очевидностью подтверждают последующие события.
Шацкого в июне 1936 года переправляют в Москву.
4 ноября 1936 года Ежов направил Сталину заявление арестованного участника троцкистско-зиновьевской террористической организации Шацкина, оговорившись, что изложенный в заявлении факт неправильного ведения следствия и угроз со стороны следователей не соответствует действительности.
«Фактически следствие лишило меня элементарных возможностей опровержения ложных показаний. ... Лейт-мотив следствия: «Мы вас заставим признаться в терроре, а опровергать будете на том свете».
Далее Шацкин пытается обосновать, что показания на него являются «фантастическими измышлениями», рассказывает о применении в отношении него 12-ти часовой выстойки с целью склонить его к подписанию признательных показаний и других следственных изысках».
Кстати, следователей Гендина и Ульриха, на которых Шацкин жалуется в адрес Вышинского, Ежова и Сталина, спустя 2 года расстреляют; Гендина - за шпионаж и участие в военно-фашистском заговоре в РККА и поляка Ульриха-Маляновского - за шпионаж тоже.
Веселые были времена. Одни шпионы, террористы и троцкисты уничтожали других шпионов, террористов и троцкистов.
А пока, будущий шпион и заговорщик Гендин колет Шацкина на признанку и пристегивает к обвинению в терроризме уже мертвого Ломинадзе.
"Главный мой следователь Гендин составил текст моего признания в терроре на четырех страницах (причем включил в него разговоры между мной и Ломинадзе, о которых у него никаких, в том числе и ложных данных быть не может). В случае отказа подписать это признание мне угрожали: расстрелом без суда или после пятнадцатиминутной формальной процедуры заседания Военной Коллегии в кабинете следователя, во время которой я должен буду ограничиваться только односложными ответами "да" и "нет"; организованным избиением в уголовной камере Бутырской тюрьмы; применением пыток; ссылкой матери и сестры в Колымский край".
«Это Робеспьер, он нас зарежет!» Так, со слов Конаржевского Анатолия Игнатьевича пророчески отозвался о Сталине Ломинадзе.
Так все и вышло.
Не забудьте поставить "лайк" и подписаться на канал.
С уважением. Михаил.