В России переизбыток выпускников с высшим образованием и недостаток с качественным высшим образованием, считает профессор КНИТУ-КХТИ Исмагил Хуснутдинов. В чем отличие нынешней высшей школы от советской и как отсутствие конкуренции мешает подготовке хороших специалистов, преподаватель с почти 35-летним стажем рассказал в интервью «Татар-информу».
«Надо учиться минимум пять лет, а еще лучше — пять с половиной»
– Исмагил Шакирович, Владимир Путин заявил о том, что России необходимо вернуться к традиционной для нее системе: обучать специалистов от четырех до шести лет. Насколько я знаю, сначала у нас была пятилетка — специалитет, затем мы перешли на двухступенчатую систему: четыре года — бакалавриат и два года — магистратура. Как вы восприняли эту новость?
– Честно говоря, я не стал глубоко вникать в эти инициативы. По одной простой причине: можно хорошо обучить людей и на бакалавриате, и в магистратуре, и в специалитете. На самом деле, это не принципиально.
Хотя, конечно, бакалавриат коротковат для нормальной подготовки специалистов. Это слишком сжато, недостаточно по времени. Надо учиться минимум пять лет, еще лучше — пять с половиной. А по некоторым специальностям и шесть лет грызть гранит науки не вредно. Допустим, в медицине, где студенты постигают очень сложные вещи. В советское время некоторым инженерным специальностям учили пять с половиной лет без всякой магистратуры.
– Но речь идет не просто об отказе от бакалавриата и магистрата — от Болонской системы образования в целом.
Опять-таки, не имеет значения, какая система. Они все рабочие.
– То есть все неплохо зарекомендовали себя?
– Да. Поэтому проблема не в том, в какой из них мы находимся, а в том, что у нас система высшего образования выполняет не свои функции. Свои задачи она как раз выполняет посредственно.
«В Советском Союзе была конкуренция на вакантное место аспиранта»
– О каких функциях вы говорите?
– В Советском Союзе для высшей школы главными были три вещи: готовить специалистов, вести научную работу и в третью очередь — заниматься воспитанием. Именно так была построена работа. Примерно так же действуют вузы в развитых странах. То есть главное — это учеба и наука, все остальное потом.
А сейчас высшие учебные заведения в нашей стране выполняют вообще непонятно какую роль. Кажется, в 2008 году возникла идея о том, что институты, университеты и академии должны нести социальную функцию — удерживать и занимать молодежь. И объем приема на бюджетные места резко увеличился практически при том же финансировании.
– Что получилось в итоге?
– Финансирование на душу студента у нас крайне недостаточное. Оно не то что меньше, чем в других развитых странах, — в разы, если не в десятки раз, меньше. Это выливается в низкие зарплаты сотрудников вуза и отвратительное материальное обеспечение. Конечно, если сравнить зарплату профессора и продавца-кассира в «Пятерочке», у профессора она больше. Но это совершенно разная работа и разные требования к ней.
– К чему это приводит?
– В результате падает мотивация работающих преподавателей. И самое страшное, что в вузах не оседает талантливая молодежь. Она просто уходит в другие сферы. Оставить в аспирантуре одаренных людей стало большой проблемой.
Коллеги в кулуарных разговорах это подтверждают. Есть талантливые ребята, круглые отличники, они могут идти дальше в науку, но просто не хотят: бывает, предлагаешь по три-четыре раза — отказываются.
Некоторые, конечно, рвутся в аспирантуру, но по совсем другим мотивам: кого-то там прячут от армии, у кого-то просто нет работы, что-то еще. Это тянет за собой в последующем отсев аспирантов. Для вуза это зря потерянные деньги и снижение показателей.
То есть тех, кого можно оставить в аспирантуре, кто стремится к научной работе, к сожалению, в последнее время все меньше. Это вообще неправильный термин – «оставить». В нормальных сообществах на эти позиции есть конкуренция.
– И у нас она прежде была?
– Я прекрасно помню, что в СССР всегда было несколько претендентов на вакантное место аспиранта, не говоря уже о месте преподавателя. Было редчайшим случаем, чтобы человек со студенческой скамьи становился преподавателем. Стать аспирантом было очень хорошо, просто инженером на кафедре — тоже неплохо.
Сейчас этого нет. Люди заканчивают высшую школу и в большинстве своем не видят себя в вузовской среде. Как следствие, из-за снижения мотивации и отсутствия конкуренции у нас падает качество преподавателей, а также становится слабее, если можно так выразиться, подпор талантливыми людьми.
Не могу не затронуть еще один острый вопрос: отбор руководящих кадров для системы высшего образования.
– А их сейчас выбирают или назначают?
– Все скандалы с руководителями вузов, я имею в виду уголовные дела в отношении двух подряд ректоров КНИТУ-КХТИ и Казанского федерального университета и ряда других учебных заведений России, — это следствие политики назначения ректоров в нашей стране с помощью административного ресурса. На эти должности продвигаются люди, которые не понимают саму специфику работы высших учебных заведений и механизмов развития высшего образования, люди, которые не показали в этой сфере никаких значимых результатов и достижений.
Это разлагает высшую школу изнутри. История показывает, что все успешные ректоры вузов выросли как руководители внутри них и были признаны как формальные и неформальные лидеры.
«Сейчас жестко: отчислил студента – потерял деньги»
– Все, о чем мы говорили, вряд ли способствует качественному образованию.
– И ситуация в стране — в том числе. Вузам дают молодежь, прямо скажем, отчасти на передержку. Окончил парень школу — техникума нет, работы — тоже. Перед ним маячит две перспективы: пойти в армию либо болтаться по улицам. Фактически все высшие учебные заведения в Казани за последние 20-30 лет в несколько раз увеличили численность студентов.
У КНИТУ-КХТИ в лучшие годы, когда он был ведущим вузом Советского Союза, было 7 тысяч студентов. Сейчас их численность перевалила за 25 тысяч. При этом в застойные годы Казанский химико-технологический институт работал на весь Советский Союз. Как минимум треть обучающихся были из других республик. А сейчас мы фактически работаем только на Российскую Федерацию, чуть-чуть на иностранные государства и ограниченное число регионов бывшего СССР.
– С другой стороны, чем плохо, если у молодых людей появляется больше шансов получить высшее образование?
– В целом это замечательно — это один из социальных лифтов в жизни человека. Но тогда должны возрасти и затраты общества или семьи. С увеличением количества бюджетных мест снижается конкуренция за это место, а также качество самого студента. Для поступающих это хорошо: им легче пройти горнило приема. Сейчас количество бюджетных мест иногда превышает число выпускников школ в регионах. Хорошо ли это для общества — очень дискуссионный вопрос.
Но дело не в избытке выпускников с высшим образованием. Главная проблема заключается в качестве подготовки. Для нашей высшей школы характерен еще и такой момент: вузам ставят условия, которые стимулируют их держать студентов любой ценой. Отмечу, что сложность обучения и требования к обучающимся в институтах в развитых странах стабильно высокие, что благоприятно сказывается на всем обществе.
Насколько я помню, в советское время и ранние перестроечные годы не держались за студента из последних сил. Не можешь учиться — извини. Это не сказывалось на финансовом состоянии вуза. Сейчас жестко: отчислил студента — потерял деньги.
– Поэтому отчислять ни за что не хотят?
– Да. Студент понимает, что за пару долгов его не попросят на выход. Более того, администрация будет устраивать бесконечные переэкзаменовки, лишь бы вытянуть неуспевающих. Одни дети моих знакомых учатся в европейском медуниверситете, другие по этому же направлению — в США. Независимо от стоимости обучения, гражданства студента, за деньги учишься или бесплатно, подход один: не можешь учиться, будь добр — уйди.
У нас ненужный избыточный прием в вузы приводит к уродливым формам. Я устал выступать на ученых советах своего родного факультета и института. У нас были и есть группы магистров из 20 человек, из которых в течение двух лет на занятия ходят трое-пятеро. На это жалуюсь и я, и другие преподаватели.
«Мы погрязли в любой работе, но только не в преподавании»
– Как эти прогульщики потом решают вопросы со сдачей?
– Мне приходится перед началом лекции просить старосту дать список группы и отмечать в нем тех, кто чаще всего присутствует, — реальные «живые» люди — и тех, кто учебу игнорирует. В этом году собралась хорошая группа. В ней только один студент, который не бывает на занятиях и вообще живет в другом городе. А в предыдущие несколько лет из двух десятков обучающихся пять человек ходили на лекции, а остальных 15 я в аудитории не видел.
Это характерно для многих вузов с повышенным приемом магистров. Мы с этим столкнулись еще лет 7-10 назад, а московские вузы и того раньше — 10-12 лет назад. Они уже тогда бегали за магистрами.
А что касается мотивации преподавателей, замечу на личном опыте. Если в поздние застойные годы старшие коллеги и руководители поощряли меня как начинающего ассистента быть строгим и требовательным преподавателем, то сейчас такой преподаватель — это головная боль для деканата. Через него тяжело пройти нерадивым студентам, он снижает успеваемость на факультете. То есть портит общую благостную картину.
Когда все эти пазлы складываются, у меня возникает полное ощущение, что в нашей стране высшее образование не ценится. Это видно из доли финансирования, которая выделяется на эту сферу из бюджета страны, отношения к преподавательскому труду.
– На ваш взгляд, он недооценен?
– Сейчас я и мои коллеги задавлены бюрократической нагрузкой, бумажной работой — чем угодно. Мы погрязли в любой другой работе, но только не в преподавании. Плюс относительно невысокие зарплаты и низкая мотивация студентов. Все вместе это приводит к тому, что мы потихонечку входим в пике. Плохо готовим студентов, возникает слабая подпитка кадров. Спасает только то, что всегда есть талантливые ребята, которые за счет своего трудолюбия и природного ума вытягивают систему. Кстати, их процент всегда примерно одинаков. Но такие студенты в любой системе будут хорошо подготовлены. Они прекрасно обучатся и в Нигерии, получат великолепные знания в Узбекистане... И в России приобретут достойный багаж знаний. Но все это — за счет своих личных качеств. А мы все-таки должны работать на общую массу студентов, а не ориентироваться только на личности.
«Я всегда говорю студентам: “Мы вас обманываем. Мы вас недоучиваем”»
– Как российское образование сейчас выглядит на общем фоне?
– К сожалению, мы отстаем от мировой тенденции. А она очень простая: высокомотивированные студенты и преподаватели, высокая учебная нагрузка, отбор студентов при приеме и их селекция во время обучения. Если процесс обучения складывается из этих вещей, то на выходе из 100 поступивших молодых людей получается 75-50 хороших специалистов. Но я всегда говорю своим студентам: «Мы вас обманываем. Мы вас недоучиваем».
– Что вы имеете в виду?
– Есть такой базовый для нефтяников предмет, как «Химия нефти». Эти элементарные вещи они должны знать. Когда я был студентом, мы слушали «Химию нефти» два семестра: итого 64-68 часов. Лекции нам читал профессор Ирик Нурмухаметович Дияров, а это был очень грамотный специалист. Более того, он автор учебников по этому предмету.
Сейчас я читаю 9 лекций по 2 часа, то есть 18 часов. В арифметике мы проигрываем в 4 раза. И это без учета проигрыша в лабораторной и семинарской нагрузке, что приводит к проигрышу примерно в 5-6 раз. А есть еще внутреннее содержание. Ну, например, «Химию нефти» нам преподавали уже на 4 курсе: у меня за плечами было три года обучения. А сейчас ко мне приходят студенты второго курса, которые проучились всего полтора года.
– То есть они на этом этапе «Химию нефти» могут и не осилить?
– Студентам тяжело, и мне приходится упрощать курс. Бывало, что они мне говорили: «Исмагил Шакирович, мы не понимаем. Что это за термин?» Хотя, к примеру, студентам 4 курса эти термины давно известны. И вишенка на торте: несколько лет данный курс не заканчивался экзаменом.
Плюс есть такой показатель, как аудиторная нагрузка, о котором никто широко не говорит: это то время, что студент работает с преподавателем в аудитории.
Аудиторная нагрузка у студента может быть 36 часов в неделю, а может быть и 24 часа. Можно учебный план оставить тем же самым, но аудиторную нагрузку заменить самостоятельной работой с предметом. Это делается для того, чтобы сэкономить на часах с преподавателем. В итоге студент вроде бы прошел все, что положено, но из них реально с преподавателем он проработал в 1,5 раза меньше, чем опять-таки в Советском Союзе или в развитых странах.
– С одной стороны, это явный плюс, а с другой — жирный минус?
– Да. Мы вроде бы экономим на заработной плате преподавателя, но проигрываем в знаниях. Я с этим особенно столкнулся последние 5-6 лет. Приходят ко мне студенты сдавать практику или курсовой проект. Начинаю задавать им вопросы и понимаю, что зря их мучаю: они этого не проходили. То есть то, что в молодых людей вкладывали к этому периоду обучения в советское время, мы сейчас дать уже не можем: из-за многих причин, о которых я рассказал.
Я могу подготовить хорошо одного-двух студентов, которые сами этого хотят и буквально выдергивают из меня знания. Я буду ими заниматься в свое личное свободное время. В рабочее время я этого сделать не могу. И не только из-за того, что не хочу. Это же коллективная работа. Начинает преподаватель высшей математики на первом курсе, заканчивает преподаватель специалитета на последнем.
Есть такой момент — то, что мы недодали студенту, он, будучи талантливым человеком, возьмет в производстве. Но не все смогут взять. Как следствие — накапливаются ошибки в том же самом производстве, управлении, медицине... Соответственно, это снижает качество нашего общества.
Я рассказал вам о ситуации на примере технического вуза. А КНИТУ-КХТИ — неплохой университет в общероссийском масштабе. Наши студенты выигрывают олимпиады и занимают ведущие позиции на производстве. Но это в равной степени применимо и к медицинскому университету, и к любому другому. Это общие проблемы.
– Различие только в нюансах?
Да. Мои коллеги, которые входили в Государственную экзаменационную комиссию (ГЭК) в разных вузах, рассказывают примерно то же самое. Но если со специалистом-нефтяником вы в своей жизни вряд ли столкнетесь, то встречи со стоматологом вряд ли кто может избежать. Если общество не будет поднимать эти вопросы и решать их, мы продолжим сползать вниз и отставать от ведущих стран мира.
«Систему высшего образования надо сравнивать не с СССР – надо соревноваться с ведущими университетами мира»
– Среди студентов есть беспокойство в связи с заявлениями о возврате к специалитету? Например, среди тех, кто должен стать бакалавром?
– Когда вы приходите к врачу, вы не знаете, как он вас лечит. Студенты тоже не знают, как мы их учим. Я как преподаватель знаю, что дал тому или иному молодому человеку и что в него не вложил, что я требовал с него, а что — с других студентов. То есть я знаю, какая между ними разница. А самому студенту остается одно: честно учить предмет.
Так как у молодежи гибкое мышление, она приспосабливается к разным требованиям. Если перед ней ставят высокую планку, например в Массачусетском университете, – будет тянуться к ней. А если попадает в какой-то третьесортный вуз, будет адаптироваться под его требования. Большинство из тех, кто к этому способен, могут учиться и там, и там. Но мы сейчас гонимся за массовостью для того, чтобы просто-напросто удержать студентов в вузах.
– Вы предлагаете вернуться в СССР?
В Советский Союз вернуться невозможно и не надо: там была другая система. Но моих однокурсников, которые пропускали хотя бы треть занятий, уже начинали отчислять. Не из-за пропусков, а по причине того, что из-за отсутствия на большом количестве занятий они не смогли сдать зачеты. Сейчас такого нет.
– И что же делать?
– Надо прямо говорить, что у нас есть проблемы. С этого надо начинать. В первую очередь, нужно провести анализ того, что мы имеем, на каком месте находимся. И нашу систему высшего образования надо сравнивать не с СССР и развивающимися странами — надо соревноваться с ведущими университетами мира.
Когда болевые точки обнажатся, нужно искать пути их решения. А менять одного ректора или министра на другого, тасовать между собой факультеты и кафедры, объединять, разъединять — все это не сказывается на общем качестве образования и только отвлекает преподавателей от их прямой работы.
Исмагил Хуснутдинов родился в 1966 году. Член-корреспондент АН РТ (2008), доктор технических наук, профессор кафедры технологии основного органического и нефтехимического синтеза КНИТУ-КХТИ.
Сфера научных интересов — изучение процессов и разработка технологий в области нефтепереработки и нефтехимии. Основные результаты им получены в области переработки тяжелого нефтяного сырья, природных битумов и нефтяных остатков, в области переработки промышленных отходов, оптимизации процесса ректификации и получения компонентов моторного топлива из возобновляемого сырья. Педагогический стаж — 34 года.
Любовь Шебалова