(моему другу Сергею Петровичу Цыганкову)
Если бы Петрович смог посчитать все скверные слова и производные от них, и неологизмы, сказанные им за всю жизнь, то, по его разумению, получился бы многотомник побольше Большой Советской Энциклопедии. Причём для иностранцев пришлось бы написать ещё несколько томов разъяснений о значении этих слов в разных ситуациях и обстоятельствах. Более понятливы бы оказались китайцы, у которых значение слова также зависит от тона и высоты звука произношения. Но к старости Петрович, во-первых, столкнулся вдруг с противодействием мату терпеливой жены, видимо, терпение её всё же кончилось, во-вторых, обратился к вере отцов (а вдруг да не врали предки целую тысячу лет, а врали последние семьдесят да и то не предки), стал ходить в храм, где отец Олег после нескольких исповедей, на которых Петрович раз за разом добросовестно повторял грех сквернословия, провёл с ним индивидуальное собеседование и разъяснил, что Петрович с его многотомником может просто не вписаться в Книгу Жизни, а, значит, что и с супругой своей Васильевной, окажется совершенно разных местах. Привыкший за сорок лет совместной жизни к своей ненаглядной Васильевне Петрович согласился бы даже на ад, но только вместе с ней. А без неё ему и в рай не хотелось. Впрочем, он и сам понимал, что слова эти нехорошие с самого детства, а когда отец Олег подробно разъяснил как они обижают (он именно так и сказал) Бога и Матерь Божию, совсем закручинился. Он произносил бранные слова вовсе не для того, чтобы кого-то обидеть, тем более Бога, а просто, чтобы было сподручнее жить и работать. А тут получалось, что он и Небо обижает, и Васильевну свою своим несдержанным языком. Он уж за километр до того, как подойти к храму, начинал просто молчать, чтобы не обронить невзначай какое срамное слово, ещё как маковку увидит, так и начинал молчать, потому на службах выглядел как самый смиренный прихожанин.
- Как же мне быть-то? – печалился на собеседовании Петрович.
- Ну…молчать побольше… - предложил сельскому балагуру отец Олег, сам не веря, что такое возможно.
- Может, лучше язык себе откусить? – тут же и сбалагурил Петрович. – Ты, батюшка, должен вслед за Спасителем, толковать молодым, чтобы глаза себе повырывали, руки поотрубали. А то вон как на девиц-то вылупятся!..
- Ну заменяй это какими-то словами! – прервал его, пытаясь возмутиться и остановить неиссякаемый поток народного юмора священник.
- Какими? – всерьёз задумался Петрович.
У отца Олега отлегло:
- Ну, знаешь, Петрович, русский народ талантлив. Он такого навыдумывал. И тебе Бог пошлёт нужные слова или слово какое… Я даже помолюсь, хотя и так о всей пастве молюсь. Но о тебе – келейно…
- Точно?
- Да.
Петрович вышел их храма хоть и не окрылённый, но обнадёженный, посмотрел, на всякий случай, на небо с упреждающей благодарностью, и небо не заставило себя ждать. С покатой крыши храма на голову незадачливого Петровича съехал сугроб. В последнюю долю секунды Петрович вспомнил, что у храма ругаться уж совсем нельзя, и когда на голову ему обрушился снежный ком, он и произнёс это удивительное слово:
- Елдысь!..
И даже боли не почувствовал, зато осознал, что слово нужное к нему пришло.
- Это ж елдысь что такое! – обрадовался он. – Это ж елдысь какое слово! Это заелденное слово! Елдысь и всё тут.
Он тут же побежал к священнику, чтобы проверить это слово на принадлежность к скабрезным, рассказал, как небо ему это словцо послало, а озвучил, на всякий случай, на ухо. Батюшка от услышанного свёл брови и потрепал бороду. Вроде и звучало в этом слове нечто предосудительное, а вроде и просто набор звуков подходящий… На всякий случай отец Олег проверил всё по словарям, какие только смог найти в библиотеке. Вроде как, и слышал уже, но ничего матершинного за этим словом не примечал. Подсказал ему и татарский мулла, что «елдыз» или «йолдыз» по-татарски «звезда». Так, может, звезда на голову Петровичу и упала? Или слово к нему пришло ещё с ордынских времён на генетическом уровне? Священник и в словаре Ушакова посмотрел, и по Далю сверился. У Даля нашёл одно ругательное созвучное, но у Петровича слово было неопределённого рода, числа и даже времени. Нашёл ещё «елдыжить», что у вятичей означало вздорить, затевать споры, придираться… В общем, если как раз елдыжничать, то выйдет, что отец Олег к Петровичу придирается, и его самого можно записать в елдыги – сварливые люди.
А на следующий день примчался Петрович, и стал требовать, чтобы отец Олег его благословил заменять этим словом все ругательные.
- Ты в своём уме, Петрович? Как я тебя могу благословить на непонятное и пустое слово?!
- Так как же так? – возмутился Петрович. – Оно на меня с неба упало, а ты не признаёшь! Это ж чудо! Я со вчерашнего дня ни одного бранного слова не сказал. У меня Васильевна, чай учительница, всё, как, небось, и ты, по всем словарям проверила.
- Эм-мм… - смутился прозорливости прихожанина священник. – Вот что, Петрович, я тебя могу благословить не сквернословить, а уж как ты это будешь делать…
- Да это ж елдысь как просто! – обрадовался Петрович. – Благословляй, и крестом меня по лбу – елдысь!
Батюшка в недоумении покачал головой, но рвение Петровича пусть хотя бы и так избегать явных бранных слов, не позволяло ему прогнать вдохновлённого своей находкой прихожанина, а то и вообще, отвадить его от храма. Ну такая была в глазах у Петровича светлая надежда, что нельзя было его вот так – елдысь и всё… Впрочем, вероятнее всего, елдысь – это и есть вариант слова «всё».
Из церкви Петрович вышел, вдыхая потеплевший мартовский воздух полной грудью и ощущая перезаполнявшее его душу чувство облегчения и какой-то ещё непонятной ему самому радости.
- Елдысь как хорошо-то! – оценил он и пейзаж, и погоду, и своё состояние.
По дороге домой Петрович решил зайти в «маркет», который неглупые ироничные хозяева назвали «Сельмаг у Петровича», потому как он стоял рядом с его домом. В связи с названием Петрович получил там право почти неограниченного кредита и обслуживания вне очереди, если она там случалась. В этот раз не случилась. Продавец Люба, впрочем, не скучала, а смотрела сразу два фильма: один в смартфоне, другой на экране телевизора, что был установлен в зале рядом со столиком, за которым посетители могли выпить чай, кофе, а в особых случаях и чего покрепче. У Петровича, как он считал, случай был особый, хотя он давно уже не злоупотреблял, а выпивал одну-две рюмки исключительно по праздникам и за компанию. Мужики в селе своё отпили. Кто просто помер от алкоголя, а кто решил, что стоит ещё пожить, и либо вообще завязал, либо придерживался ленинского совета: лучше меньше да лучше. Петрович был из вторых.
- Люба, дай-ка мне мерзавчик, - попросил он с порога.
- Мерзавчиков нет, тока пол-литра, - не поворачивая головы от одного из экранов, ответила продавщица.
- Елдысь как надо, - Петрович произнёс своё новое слово так, что Люба даже перевела взгляд на него.
- Чё случилось-то, Петрович? – участливо поинтересовалась она.
- Сквернословить бросил, - уж скомкал в руках ушанку Петрович.
- Так а чё мерзавчик? Бери полулитру раз такое тело, - резонно предложила люба.
- Ты же знаешь, Васильевна не одобрит, - вздохнул тот. – Елдысь как не одобрит.
- Хм, - нахмурила лоб Люба, размышляя, и быстро нашла оперативное решение: - Так это, ты здесь открой, половину здесь, половину дома, скажешь, столько и было. Я подтвержу. Я тебе пирожок на закуску… - она задумалась, вспоминая нужное слово, - о! как бонус дам.
- Бонус? – задумался Петрович. – Бонус – это елдысь как убедительно. Двести пятьдесят грамм на один пирожок? Думаешь, Васильевна, у меня елдысь какая дура? Да она меня как отче наш читает, - угрюмо сказал Петрович и тут же подумал не согрешил ли таким сравнением.
- Хм, - снова задумалась Люба. – «Доширак» тебе ещё разведу, вот.
В магазине и без того аппетитно пахло корейской лапшой, потому как Люба не могла смотреть сразу два фильма и не закусывать хоть чем-то свои переживания от мелодрамы и детектива одновременно. До семечек ещё дело дошло.
- Ну ладно, наелдысь мне лапши… - согласился сосед магазина. - И пирожок! – строго напомнил Петрович. – Бонусом! Дома-то могу ведь и не пить. Оставлю на праздник какой.
И уже через пять минут хлебал ту самую лапшу с пирожком вприкуску, а перед тем как выпить вместо тоста сказал своё коронное слово «елдысь». А когда выпил, и сто грамм прокатились и приятно обожгли нутро Петрович озвучил и неологизм – «заелдысь». Но, отправив в рот ложку лапши, решил, его, на всякий случай, больше не употреблять. Без приставки «за» оно и так звучало многомерно и как выстрел. А если его чуть растянуть на два слога, используя мощное ударение на последнем…«Ел-дысь!» прозвучало ещё раз, когда он увидел в окно, как упал у крыльца, поскользнувшись, участковый. Но когда он не встал на ноги, Петровичу пришлось повторить волшебное слово ещё раз.
- Елдысь… Расшибся что ли совсем? – приподнялся он из-за стола.
В этот раз и Люба отвлеклась от обоих фильмов и тоже подошла к окну. Лейтенант полиции Василий Затулин лежал на натоптанной к магазину тропинке, не двигаясь.
- Пойду-ка… - рванул Петрович к двери, а за ним и Люба.
Но как только они открыли дверь, и шагнули с одноступенчатого крыльца, Затулин чуть приподнял голову и крикнул:
- Ложись!
Петровичу, который за свою жизнь насмотрелся деревенских вестернов немало, повторять было не надо.
- Елдысь! – уронил он себя и Любу на снег. Потом осторожным прищуром провёл рекогносцировку, но явной опасности не увидел. – Ты это, Люба, давай за магазин. Там же у вас ещё дверь. Оттуда зайди. Телефон в руку и, если махну, звони в отделение и в скорую – подмогу зови. Ясно? Только в окно прямо не выглядывай. Как из-за угла. Ясно?
- Ясно, - прошептала испуганная продавщица.
- Отползай, только так, чтобы моя туша тебя прикрывала…
Люба послушно отползла. Петрович услышал, как скрипнула дверь с обратной стороны магазина, и тоже пополз, подражая солдатам в фильмах о войне, к лейтенанту Затулину.
- Вася, ты, елдысь, живой? – спросил он метре от полицейского, заодно подобрав рукой откатившуюся шапку участкового.
- Кажись, - ответил лейтенант. – Фокин палит. Из мелкашки.
- Фокин? – удивился Петрович и тут же оценил опасность происходящего. - Так он же из этой мелкашки зверя в глаз бьёт! Я хлопка-то не слышал, потому как Люба два кино за раз смотрела… Фокин же не пьёт?
- Ага, - простонал Затулин, - пять лет не пил. Кодировка кончилась, и на тебе. Все его не дострелянные гуси полетели. Зверя-то в глаз, а мне в плечо. Хорошо, что бухой, потому и промахнулся, видать. Со слухового окна лупит. Я же ему хотел медиков позвать… Вроде договорились, пока уходил всё спокойно было.
- Елдысь-катись! – родил новый неологизм Петрович, и махнул рукой, чтобы Люба вызывала помощь.
А когда опустил руку, увидел на ладони кровь, Фокин попал точно в мякоть между большим и указательным пальцем. Было не очень больно, но очень обидно.
- Елдыческая сила! – оценил сквозную рану. - Елдысь-катись, - снова повторил Петрович, - достал снайпер елдыческий. Надо ползти отсюда, Вася, пристреляется, за елдысь тут сдохнем. Ползти сможешь? Люба щас помощь вызовет.
- Попробую. Притерпелся уже вроде, - ответил лейтенант.
- Вот говорил же отец Олег, что кодировка это неправильно, что крышу потом срывает, а надо на помощь Божию полагаться, - попытался рассуждать Петрович.
- Нам сейчас самим помощь Божия не помешала бы, - напомнил участковый.
- М-да, - согласился Петрович, - у меня сегодня уже один раз была, значит, если только тебе полагается. Давай вон туда, там ямка у сосёнки. На двоих окопчик. Елдысь туда, авось и отлежимся.
Повторять участковому тоже было не надо. Досчитали до трёх и как две быстроходных снежных черепахи наперегонки устремились в ложбинку у сосны. И ведь доползли. Сверху пару раз звонко хлопнуло, но, Фокин, судя по всему, наелдычился до утраты охотничьего таланта, о котором с особой гордостью рассказывали приезжим в посёлке.
- А говорят, талант не пропьёшь, Фокин! – крикнул обрадованный тактической перегруппировкой Петрович. – Елдысь как тебя понесло, что по своим палить начал! Ты же елдысь как жалеть об этом будешь?
- Не понимает он не елдысь, - усвоил слово лейтенант Затулин.
- О! И тебя, Вася, значит, Бог услышит. Это Он мне волшебное слово сугробом по башке послал.
- Ну-ну, - смог скептически-иронично ухмыльнуться участковый.
- А ты чего без табельного? – также иронично угадал пустую кобуру на портупее лейтенанта Петрович.
- Не поверишь, чекушку в ней от жены прятал. Плоскую такую. А пистолет в сейфе, как положено…
- Так это ты у Любы последний «мерзавчик» купил, елдысь?
- Ну, может, и я. Я же этого хмыря Фокина похмелить хотел. Соседи-то ещё со вчерашнего дня от него плачут. Думал миром договоримся. В больничку. Прокапается… А он вишь-чо…
Фокин между тем перестал стрелять. Патроны он не берёг, потому как у него их было на всю Третью Мировую, но появилась надежда, что его либо сморило, либо, наоборот, наступило в его воспалённом мозге просветление.
- Фокин! - крикнул Петрович, воспользовавшись тишиной. – Ты совсем елдыкнулся?! Ты что, елдысь-тудысь, по своим стреляешь?! Я же кум у твоей племянницы! Ты уже себе на лишение оружия настрелял. Ещё раз пульнёшь и реальный срок тебе елдысь от прокурора! Слышь?! У меня пол-литра ещё сельмаге заначена, давай миром поговорим. Вася даже простит, что ты его ранил, елдысь-тудысь!
- Прощу!.. так точно... то есть елдысь! – на всякий случай подтвердил Затулин, хотя от боли и пусть и небольшой потери крови он побледнел и прямо на глазах терял силы.
- Ты это, елдысь, давай не умирай тут, - заметил его состояние Петрович. - Ямка маленькая. Фокин меня тут достреляет, а на братскую могилу она не тянет, елдысь.
И тут над головами их зашуршали кусты, и они увидели охотника Фокина с безумными глазами, который, стоя босиком на насте, в трико и тельняшке, держал в руках уже не «мелкашку», а многозарядный «помповик», что одним зарядом картечи мог действительно превратить их укрытие в братскую могилу.
- Твою… - хотел вспомнить старые ругательства от неожиданности и испуга Петрович, но они застряли комом в горле, а когда Фокин передёрнул затвор, да ещё на тот же манер, как этот делают в вестернах проклятые американцы, он вдруг выдохнул с гневом: - Матерь Божия! Я-то ладно! У Васьки-то трое детей!
На какую-то секунду в глазах Фокина просветлело. Он повёл головой из стороны в сторону, и почему-то спросил у кого-то:
- Трое детей у Матери Божией?
Но этой секунды раненому участковому Затулину и престарелому Петровичу хватило, чтобы в едином броске под ствол ружья сбить Фокина с ног, а там уж они и сами не знали в какую сторону полетел помповик со звуком «елдысь», а потом ещё и связали Фокина тем самым трико, в котором он вышел на эту свою охоту. Потому Фокин сидел на снегу в семейных трусах и никак не мог понять, что происходит.
Окончательно побледневший лейтенант сел рядом и закурил. Сел рядом с ним и закурил никогда не куривший Петрович.
- Слышь, Вася, это вся твоя пресвятая троица на нашей стороне была. Все твои детки… И, боюсь сказать, - Петрович многозначительно посмотрел на Небо, - и главная Троица тоже. Выходит, и тебе сегодня Бог помог.
- А какое слово-то Он тебе сегодня подсказал? – спросил вдруг лейтенант.
- Да неважно, наверное, уже не пригодится, - Петрович глубоко затянулся, а потом закашлялся так, что фельдшер из подъехавшей скорой бросился к нему первому.
- Да елдысь ты от меня! – прохрипел Петрович. – Вон два раненых - один в плечо, другой на всю голову!