Рассказ Бориса Панкова
3
— Ты, гражданин, не то трактуешь, — нетерпеливо вмешался Егор. — У тебя понятия на этот счет совсем короткие. Я около скота всю жизнь... и больше его повадки знаю, чем ты. Но... матушка, но... — Егор потряс в воздухе вожжами, прижал рукой похожую на воронье гнездо шапку на голове. Лошадь, рванувшись, фыркая, легко побежала.
– Ты знаешь, почему на нее чох напал? — спросил Егор, лукаво указывая глазами на кобылу.
Семен пожал одним плечом:
— Кто ее знает. Я же не ветеринар, чтобы понимать болезненное состояние лошадей.
— Я тебе сейчас расскажу почему, — с превосходством даровитого мужика отозвался Егор. — Никакой тут болезни нету. Если конь фырчит, значит, погода переменится. Это уж испокон веков так ведется. Посмотришь, заваруха начнется. И ветер даже сменился. Оказывается, кобыла первой догадалась, что непогода будет, и говорит нам, дуракам: закутывайтесь потеплей. Так или не так?
— Я тебе уже говорил, Егор, что животные могут предчувствовать только инстинктами, и ничем больше другим. А ты опять свое. Возможно, и погода изменится, ну и что с этого? Это просто совпадение такое.
– Ты упрям, как мой сын Степка. Тот, бывало, все меня учит, а сам никуда и не попал, даром что всю грамоту прошел. А вот старший, Петька, поскромней был и с мальству меня слушал да на ус мотал. Так он вон куда шагнул! До красных командиров дошел, и все это потому, что блюл батьку своего. Тебе я еще вот что скажу, гражданин партизан ... — Егор неудобно заворочал шеей, натянул поглубже на руки сшитые из старого полушубка рукавицы. — Ежели одолеют немца, а одолеют его наверняка, и останешься ты жить после в нашем крае, если уцелеешь, конечно, то смотри никому не говори, что синитаром при партизанах был... Не дай Бог узнают бабы это, тогда сиделкой на всю жизнь останешься, и женку твою сиделкой будут звать, и детишек тоже, как появятся они на свет Божий. Общим всю семью твою запачкают поганым прозвищем.
Семен полулежал, растянувшись на санях, и решил больше не разговаривать с надоедливым стариком и как можно реже отвечать на его вопросы. Он посматривал на окутанный темной хмарой красный солнечный диск, который, как огненный мяч, подпрыгнул над горизонтом и словно готов был закатиться на край земли, чтобы никогда не появиться больше, и вдруг самонадеянно сказал:
— Насчет меня, старина, не беспокойся. Я уж как-нибудь ваших баб обведу вокруг пальца. Только бы дождаться конца войны да уцелеть, как ты говоришь. А то вот, я вижу, крепко затянулась надолго она, проклятая.
Дорога, ломаясь на бугорках, сузилась так, что едва уместились на ней сани. Сразу около дороги вытянулись глубокие рвы-окопы. Виднелись не занесенные снегом кучи песка и глины. Егор надломанным концом кнута показал в ту сторону.
— Что силушки тут ухряпали, эти канавы рымши ... Все, значить, германца хотели сюда заманить. А он, не будь дурак, с другого краю и зашел. И осталось это рытье ни при чем. Во, сукин сын, мудреный какой! Как есть всю науку распознал вперед наших. Оно, конечно, у них соображения больше, а у нас духу зато хоть отбавляй, но только народишко наш не расчухался еще по-настоящему.
— А как ты думаешь, Егор, возьмет немец Россию или нет? — спросил Семен, наблюдая за выражением лица старика.
— Э, нет, брат, жидки портки у него. Россиюшка велика, ох велика! Всяк на ней свою погибель находит, кто напролом идет. В старину еще разные генералы пытались, да кости свои и оставили гнить на чужой земле. Россия хотя и лаптем обута, но силища у ней против всех государств великая, потому что наш русский мужик любого затопчет, если захочет.
— А если не захочет, тогда что? — ехидно вставил Семен. Сани подбросило резко кверху, он ткнулся носом в солому и, поднявшись, подполз ближе к собеседнику. — Тогда что, спрашиваю?
Егор кнутом очертил в воздухе полукруг, нахмурившись, обернулся.
— Не захочет... значить, так тому и быть. Куда народ повернет, и все за ним потянется.
— А вот немец половину России забрал. Выходит, так, что народ с ним воевать не хочет, а ты говоришь, что крах ему все равно подойдет. Получается все как-то наоборот у тебя. — Семен посмотрел сверху вниз на старика, насмешливо прищурил правый глаз.
Лошадь, сошедшая с дороги, утопла глубоко в снегу и тут же, рванувшись, вылезла снова на дорогу.
— Куда тебе несет? Ослепла, что ли? — гневно крикнул Егор, перебирая в руках вожжи, и сразу же опять к Семену: — Тут, душа моя, не в народе дело. Правители наши обрадовались, что жизнь у народа хорошая пошла, и забыли про все на свете, а германец, он не дремал и сунул всю силу сразу на Россию-матушку. Поэтому и солдат наш оплошал на первом разе — сразу страх на него нагнали. Я еще с осени пригляделся, когда немец большаком ехал. Тут его надо было бузовать со всех концов. Ведь ехал прямо как в гости, и никто не попугал его как следует. Трое каких-то даже руки подняли, и ему навстречу вышли. Идите, идите, думаю, он вас медом накормит. И как в сук улепил. Как-то еще по первому снегу встретил я одного такого. Заманил его в хату, накормил. Ну, сынок, опрашиваю, как немец-то угощает? А он на себе рубаху как дернет, так шмат и вырвал. Эх, говорит, батя, если бы все начать сначала, землю бы грыз, а в плен ни за что не сдался. Продали нас, говорит, а мы и штыки в землю ... Вот оно какие дела, молодец, откуда плясать-то надо. — Егор легонько подогнал кобылу: — Но, матушка, шевелись, недалеча осталось. Порядков в России и в ту, германскую, войну, не было. Все нас, бывало, к немцу под пули пихали. Да генералы царские наполовину из немцев были. На моих глазах нашего полкового командира Шульмана дядя царя Николай Николаевич зарубил на месте. Выстроил всех солдат и говорит: вот почему мы отступаем ... Потому что эти изменники вас Германии продают. А около него сам Шульман, связанный, стоит. Побледнел, голову опустил, слова сказать не может. Кругом его разных военных начальников столпилось. Все притихли, ждут, что будет дальше. Николай Николаевич еще что-то долго говорил, потом подходит, берет у казака шашку и к Шушьману, топ ажно на колени упал от страху. И у меня дух перехватило сразу. Думаю, как же так получается, недавно он бил нас по мордам и важный такой ходил при всех крестах, а теперь ему каюк пришел. Сзади меня стоявший солдат проговорил скрипя зубами: всех немцев офицеров надо перебить, тогда и войне конец будет. Я, это, нарочно повернулся к нему, чтобы, значить, не видать, как Шульману рубить башку будут. Оно хоть и враг он, а все равно гадко. Слышу только: хрясь сразу. Глянул я, это, туда, смотрю Шульман в грязи лежит, а с него кровища, как с кабана, хлещет. А голова так от туловища и отпрыгнула. Солдаты креститься начали. Унтер с нашей роты при денщиках у него был, тот даже рыло ладонями зажал и заголосил. Нас тут сразу распустили, и мы поползли по своим окопам. Но только после этого порядки другие стали на фронте. Брусилов-то вон куда прошел, почти до самой Германии. Погнали мы тогда немца назад. И если бы не революция, Германию б задавили... А сейчас эта власть крепше намного, так что управится со всеми... Я тебя еще вот что хочу спросить, уважаемый гражданин...
Семен, начавший дремать, чуть приподнял голову, посмотрел в бесконечную даль.
— Чего хочешь-то?
Егор пошлепал рукавицами, дунул себе на грудь, словно хотел загасить попавший туда огонь.
— Ты мне скажи, что вы будете делать, ежели германец всю силу на вас двинет. Сейчас да пристали, тогда и подавно.
— Ты, Егор, нашей тактики не понимаешь. Мы ведь на одном месте не сидим, а кусаем с разных сторон немцев. Сегодня здесь, завтра там, и все это делается неожиданно, с расчетом.
— Это вроде как блоха против слона. Сколько ни прыгай, а под копыта попадешь, — шутливо подметил Егор. Он остановил лошадь, поправил дугу и, присаживаясь на сани, внушительно добавил: — При таком деле ох большая смекалка нужна. А у нас, наверно, ей кот наплакал.
— Это почему же?
— Да потому видно, как ты сегодня прибежал ко мне. Пуганул вас немец, что вы чуть не до смерти коней загнали. Значить, понятия у ваших командиров настоящего нет. Эха, не удержались на большой дороге, а на малую зря не становись. Это людей только напрасная трата, и больше ничего.
— По-твоему что ж, теперь разойтись всем по домам. Бросить сопротивляться немцам. Отдать на разграбление наши русские богатства. Пусть все отправляют в Германию, так, да?
Семен фальшивым взглядом смерил старика, в душе его началось бурное ликование — близился конец пути. Ему понравились последние слова старика, и он даже подумал вернуть его назад около города, чтобы не попал в руки немцев, но тут же отменил свое решение.
Продолжение следует.