Книга «Тибетский священный танец» вышла в свет в 2002 году и оказала огромное влияние на формирование представлений о тибетской религиозной традиции и тибетской культуре в целом. Это первое издание на английском языке за всю историю изучения тибетского буддизма, которое на высоком профессиональном уровне подробно сумело осветить данную религиозную систему в разрезе мистических учений, выраженных в танце. Для искушённого европейского сознания внешняя форма тибетского танца зачастую не представляет собой особого интереса (незамысловатые движения, монотонный ритм). Однако, многое начинает меняться, как только приходит понимание внутреннего содержания этого необычного для традиционного буддизма явления. Тибетский священный танец — это путь к обретению внутренней свободы. Это и форма медитативного созерцания, и древнейшие тайные учения, и победа над негативными сторонами духовного мира.
Общая структура книги включает в себя два основных раздела «Чам: монастырский священный танец» и «Ачи Ламо: народный танец и оперная традиция», вступительную часть (пролог) и завершающий эпилог. Автор книги — Элен Перлман — личность неординарная и заслуживающая всяческих похвал за этот единственный в своём роде труд по исследованию священного танца в рамках экзотической тибетской культуры. Вместе с тем, Элен Перлман сама долгое время проживала в Тибете и Индии и не понаслышке знает о тяжёлой политической ситуации, в которой в настоящее время оказался тибетский народ. Китайское правительство, на чьей территории волею судьбы находится родина тибетцев, не поощряет развитие самобытной культуры этого народа и в этой связи создаёт угрозу деградации и вымирания такого уникального для всего мирового сообщества феномена, как тибетский священный танец. Поэтому представленная книга имеет своей целью не только проведение сугубо научного исследования, но и создание политической акции, желание способствовать сохранению богатого духовного наследия мастеров тибетского танца.
Особого внимания заслуживает история «обращения» автора данного произведения в танцевальную мистерию тибетского буддизма. Элен, как настоящий въедливый учёный, предпочитает знакомиться с объектом своего исследования на основе первоисточников. Будучи уже некоторое время убеждённой буддисткой она устремилась в отечество основателя мирового буддизма Сиддхартхи Гаутамы — в Индию. Как тогда в 70-е годы прошлого столетия, так и поныне новым усыновлённым центром тибетского правительства (в дополнение к исконной столице — Лхасе) является город Дхарамсала (северо-западная область Индии, штат Химачал-Прадеш), где сосредоточена значительная часть буддийских монастырей, включая знаменитый Намгьял, который одновременно стал пристанищем для нынешнего 15-го Далай Ламы Тендзина Гьятцо. Гуляя как-то в окрестностях монастыря, американка, вдруг, обнаружила странную религиозную процессию, в которой тамошние монахи, одетые в яркие малиновые робы под неспешный ритм исполняли какой-то тибетский танец. Остановившись и подойдя поближе она буквально была захвачена происходящим зрелищем. Точные удары цимбал. протяжные звуки горнов, глухое эхо больших буддийских барабанов в сопровождении медленных, завораживающих движений танцоров ввели её ум в состояние транса, которое она заполнила на всю жизнь. Это было подобно откровению. В прологе своей книги Элен Перлман очень выразительно и с неподдельным восторгом рассказывает об испытанном когда-то состоянии. Она обозначает его эпитетами «покой» и «внутренний мир». По всей видимости, её натура оказалась очень восприимчивой, если при первом же столкновении со священным танцем Тибета она сумела испытать состояние бодхичитты (определяющее понятие тантрического буддизма, сформированного в свою очередь под влиянием индийской Махаяны — одного из двух главных направлений традиционного буддизма; бодхичитта в переводе с сакрального для многих восточных народов языка санскрита означает «пробуждённое сознание» и указывает на главнейший принцип жизни буддиста, в основе которого лежит искренне желание достичь просветления ради того. чтобы помочь избавиться от страданий всем живым существам; следующий этому принципу сам обретает состояние внутреннего покоя и гармонии с самим собой), к которой иные тибетские монахи идут долгое время, достигая его посредством всевозможных тренировок и медитации. Тем не менее, эта мистическая встреча её с сакральным в танце стала основой и мощным стимулом для того, чтобы всерьёз приступить к изучению этого удивительного феномена восточной жизни и написать в конечном счёте эту ценную во многих отношениях книгу.
Мистика тибетского священного танца
Что же касается непосредственно самого тибетского танца, то он в действительности представляет собой невероятно сложное образование. Здесь и изложение на языке движения и жестов витиеватой тибетской истории, где реальность тесно переплетается с разнообразными сказаниями и легендами, и символическое выражение тех или иных качеств потустороннего мира, и способ посвящения буддийских монахов в различные степени духовного совершенства, и, конечно же, глубокая внутренняя практика при посредстве речи, механики и ума.
Самое общее понятие, которое служит для обозначения тибетского танца, носит название Чам, что в переводе с тибетского означает простое слово «танец». Из последующего повествования книги становится ясно, что существует множество разновидностей этого основного танца, одна из которых особенно популярна среди простого тибетского народа и, кстати, вызывает подчас не меньшее восхищение у зрителей западной публики. Ша-нак — в переложении на европейские языки он имеет наименование «Танец чёрной шляпы». И нам в этом отношении нельзя не упомянуть героическую и вместе с тем поучительную сагу о возникновении этого танца в Тибете. Дату его появления принято относить к первой половине девятого века. Существовавшие в то время дворцовые интриги, связанные с непримиримой борьбой двух могущественных кланов (один из которых исповедовал древнюю религию Бон, другой был приверженцем буддизма), были преодолены при помощи великого буддийского аскета, мастера ритуального танца Лхалунга Дордже. Надо сказать, немного забегая вперёд, что буддийское мировоззрение в конечном счёте возобладало в сознании тибетцев. При этом следует учитывать, что изначальной формой религиозного мышления для них был, всё же, Бон (вариация северного шаманизма, который до сих пор имеет распространение на территориях Дальнего Востока России). Бон — древнейшая религия, уходящая своими корнями ни много ни мало в эпоху палеолита и живущая знанием о существовании духов, способных оказывать воздействие на судьбу и разум человека. Одной из основных задач практикующего шамана — успокоить злых духов, очистить души людей и окружающее пространство, а также привлечь светлых духовных сущностей для обеспечения сохранности и благоденствия племени. Шаман — это и медиум, и маг, и целитель в одном лице. Любой мало-мальски знакомый с шаманизмом, помнит несложные танцы человека с бубном во время камлания (священнодействие жреца-шамана). С незапамятных времён участники религиозных таинств танцевали при исполнении священных церемоний и в этом есть глубокий смысл. Так как современный тибетский буддизм — синтетическая религиозная система, он содержит в себе как элементы буддизма (опять-таки различных его направлений и стилей), так и черты шаманизма (боннские представления), в нём танцуют и поют, в отличие от первоначальной версии учении, которое проповедовал Будда.
Хотя ещё в седьмом веке прославленный король Тибета Сонгцен Гампо волевым решением сделала буддизм государственной религией (и это была скорее политическая акция, нежели реальное требование времени), боннские жрецы яростно сопротивлялись такому искусственному насаждению другой веры. Преобладание тех или иных религиозных тенденций с течением времени менялось в зависимости от ситуации и личности правителя, стоящего во главе тибецкого народа. Ко времени появления легендарного Лхалунга Пал Дордже успех был на стороне боннской оппозиции и страной управлял жестокий братоубийца Ланг Дхарма. Он насильственными мерами пытался искоренить присутствие буддийского учения в Тибете, разорял монастыри, убивал и изгонял буддийский монахов. В знаменательном 842 году неожиданно для всех у главного дворца тибецкого правительства появился неизвестный человек, одетый в чёрную робу и покрытый чёрной шляпой. Он стал искусно исполнять магический танец, так что своим мастерством заворожил местных придворных. О его персоне было доложено королю и он получил доступ к самому главному чиновнику страны с тем, чтобы изобразить тот восхитительный танец перед ним. Лхалунг Дордже таким образом добился осуществления части коварного плана и ему оставалось только сделать то, ради чего он и прибыл в горный Тибет. В момент очаровывания незадачливых зрителей он на глазах у всех выхватил из-под длинных рукавов своей чёрной мантии миниатюрные лук и стрелы и внезапно точнейшим движением пронзил Ланг Дхарму, убив его наповал. Миссия героя была выполнена. Оставалось теперь грамотно скрыться от преследователей. Во время образовавшейся суматохи Лхалунг в чёрной шляпе исчез. На пути он вывернул свой наряд наизнанку, обнажив чистую. белую подкладку. Перейдя через реку на вымазанной чёрной сажей лошади, он обнаружил также её белый цвет. Никто в погоне за убийцей короля не искал человека в белой одежде на белой лошади и буддийский монах благополучно спасся, продолжив затем привычные занятия духовными практиками.
На первый взгляд данное событие входит в резкое противоречие с принципом ненасилия относительно ко всему живому, который аккумулирован в понятии «бодхичитта». Тем не менее для всех современных тибетцев этот поступок Лхалунг в является героическим и доказывает возможность убийства одного человека во имя спасения многих.
На основе этой красивой повести в дальнейшем был учреждён и разработан не менее красивый священный танец тибетских монахов — «Танец чёрной шляпы». Следует отметить при этом, что фактически каждый вид тибетского священного танца имеет свою особенную внешнюю фабулу, но мы обречены всегда быть всего лишь сторонними наблюдателями, если не проникнем во внутренний сакральный смысл религиозного танца. Как не удивительно это может показаться, но незатейливые фигуры тибетского танца с точки зрения западной хореографии могут исполняться исключительно особо подготовленными, избранными для этой цели монахами, прошедшими через специальные обряды-инициации. Без осознанной глубокой внутренней работы танцора до и во время исполнения танца, тот престаёт быть сакральным и не выполняет той благородной функции, которая изначально лежит в основе всякого мистического танца — прежде всего освящение ума и тела, и через посредство этого освящение мира вокруг себя. «Танец чёрной шляпы» в этом смысле, естественно. не является исключением и задача танцующих в чёрных шляпах — устранение ментальных болезней (агрессии, гордости, страсти и других). Уже многие из представителей западной интеллигенции начинают осознавать этот глубинный аспект тибетского священного танца и их отношение к нему существенно меняется. Таким образом, танец в основе своей предназначен для того, чтобы изменить человеческую личность к лучшему и затем поделиться достигнутым результатом с другими.
Нельзя не упомянуть и другой, не менее важный образец тибетского танца, получившего известность как «Танец скелетов». Несмотря на устрашающее название, он имеет вполне позитивную направленность. Как неоднократно упоминает автор книги, каждый священный танец обладает несколькими уровнями интерпретации. Основных следует выделить три: 1) самых низший и понятный для обыденного восприятия содержит в себе ярко выраженный исторический подтекст (легенду, основанную на реально существовавших событиях, сопряжённую каким-то образом с исполнением магического танца); 2) следующий, более сложный уровень указывает на наличие в священном танце религиозного ритуального аспекта, благодаря которому происходит освящение окружающей местности и устраняется та негативная энергетика, которая сильно усложняет жизнь всем живым существам; 3) и, наконец, высший уровень понимания танца — это внутренняя работа танцующего буддийского монаха над своим собственным сознанием. По свидетельству Элен Перлман, никакой священный тибетский священный танец не может состояться без присутствия особого медитативного состояния ума у исполнителя танцевального священнодействия. Главная цель танца осуществляется первоначально на духовном уровне и лишь затем полученный результат транслируется вовне наблюдающей за зрелищем публике. Согласно учению буддийских лам, одной из основных характеристик внешнего материального мира является его непрерывная переменчивость. Ни в чём нет абсолютного постоянства и человеческий разум, как непосредственный слепок физической реальности, подвержен тем же самым эфемерным процессам, что и внешний мир. В этой связи для буддиста усовершенствовать нестабильный ум — значит освободить его от иллюзорных, меняющихся представлений и за счёт этого упокоить и привести в состояние гармонии и равновесия. Таким образом, и для тибетского монаха при подготовке к танцу одной из главных задач становиться достижение состояния ясности и спокойствия и свидение к минимуму непрерывных колебаний ума. Исполняющие «Танец скелетов» в этом отношении не являются исключением.
Говоря о внешней составляющей этого танца надо отметить, что он, конечно, весьма необычен для западного зрителя хотя бы в отношении используемых нарядов. Плотно обтянутые костюмы с изображением человеческого скелета и более чем странный головной убор с элементами по бокам, напоминающими разноцветные раскрытые веера, которые венчаются небольшими фигурками из человеческих черепов (как правило, сгруппированных по три или пять). Однако при всём при этом миссия такого «маскарада» вполне благородная — отпугнуть и изгнать все те злобные силы, которые могут обитать на месте демонстрации танца. Сценой же для проведения «Танца скелетов» оказываются вполне ожидаемо места погребения покойников и данный факт так же не укладывается в сознании европейских людей. Тем не менее, данный танец считается одним из самых тайных и почти не показывается публично.
Как и многие другие «Танец скелетов» подкрепляется своеобразным сюжетом из ранней тибетской истории, где говорится о том, как незабвенный герой по имени Падмасамбхава добровольно отрёкшись от царского престола станцевал на крыше дворца, держа в руках два магических жезла. Один из них нечаянно угодил в голову сыну одного из высокопоставленных министров и пронзил сердце его жены. Оба скоропостижно скончались на месте, несмотря на то, что поступок великого мастера был непреднамеренным. Разгневанный таким поведением король Индрабхути изгнал Падмасамбхаву вон из страны, чему тот несказанно обрадовался. Он возвёл себе хижину из черепов и приступил к долгожданной углубленной медитации.
Помимо этого немаловажное значение для тибетской танцевальной традиции имеет «Танец оленя». По верному предположению создателя «Тибетского священного танца» знаменательной чертой данного хореографического творения следует считать тот факт, что он самым тесным образом связан с коренной религией тибетцев Бон. С древнейших времён олень почитался как как священное животное. Он, и в особенности его рога, часто использовались в боннских ритуальных церемониях. «Танец оленя», вне всякого сомнения, есть отдалённый отголосок тех далёких времён, когда правило мировоззрение шаманов и магов. Тем не менее, как и в случае с другими буддийскими танцами, этот танец также вобрал в себя исторические легенды и мифы. Одна из них связана с ешё одним очень почитаемым именем — Меларепой. Это был выдающийся аскет, мастер йоги, ставший основоположником одной из четырёх важнейших школ тибетского буддизма, которая именуется словом Кагью. В книге рассказывается о том, что однажды Миларепа напряжённо медитировал в глухой, высокогорной пещере, как, вдруг, к нему заявился образ разъярённого оленя, представляющий серьёзную угрозу для жизни и безопасности гуру. Миларепа вовремя продекламировал волшебные стихи из священного писания и тем самым сразу усмирил недружелюбного зверя. Затем йогу визуализировался свирепый пёс, которого постигла та же благотворная участь. наконец, перед Миларепой предстал сам дух-охотник той окрестности, где знаменитый затворник предавался созерцательным практикам. После непродолжительного поединка охотник был повержен и проникся чувством глубокого уважения к всепобеждающей духовной мощи тибетского отшельника. «Танец оленя» представляет собой краткий пересказ этой замечательного сюжета и призван напомнить о почтении и признательности оленя, собаки и охотника к великому Миларепе.
Бон и буддизм. Их взаимное влияние на культуру Тибета.
Стоит сказать, что есть несколько имён в тибетской истории, которые знает любой житель вознесённым над остальным миром Тибета, имеющие принципиально важное значение и о них довольно много говорится в «Тибетском священном танце». Рассказ об одной из таких именитых фигур отсылает нас к восьмому веку, когда война двух соперничающих религиозных движений (Бон и Буддизм) накалилась до предела и разрешить этот острый конфликт не удавалось никакими традиционными средствами. Даже приглашённый тибетским королём Трисонгом Дэценом известный учёный буддийский монах Шантаракшита оказался не в состоянии урегулировать ситуацию. На стороне боннских служителей культа стояли могущественные духи и одолеть их мог только искусный маг, который превзошёл бы их по силе и мастерству. И такой человек нашёлся. Им стал непобедимый Падмасамбхава. С его именем также связан очень неординарный эпизод.
В небольшом государстве Юдиана (располагавшегося на территории провинции Сват современного Афганистана) жил правитель, который к несчастью не имел наследника-сына. Однако по удивительному стечению обстоятельств, король обрёл-таки неродного, но чудесного сына. Легенда гласит, что одним прекрасным днём придворные высшего сановника вышли нарезать цветов для царского услаждения обнаружили неожиданного восьмилетнего мальчика, спокойно сидящего на основании лотоса в центре озера Дханакоша. Он был срочно доствлен главе государства и восторженно принят. Мальчик был впоследствии усыновлён и получил привилегии наследного принца. Его назвали Падмасамбхава. По достижении же соответствующего возраста он вступил в брак с одной благородной девицей и успешно управлял какое-то время вверенным хозяйством после своего приёмного отца. Наверно, теперь его никто бы не помнил, если бы всё случлось по привычному сценарию. Но Падмасамбхава был нестандартной личностью. По аналогии с родоначальником буддизма Сиддхартхой Гаутамой новому управляющему Юдианы скоро наскучило светская роскошная жизнь и он покинул развлечения дворца для того, чтобы стать йогом и практиковать тантрический буддизм.Успехи Падмасамбхавы оказались феноменальными: он продлял жизнь, мог нейтрализовывать яды, самопроизвольно выделять телом тепло и даже ходить по воде.
Вот этого человека и посоветовал Шантаракшита встревоженному правителю, когда в Тибете разразилась религиозная бойня. По словам составителя книги, когда Падмасамбхава прибыл в Тибет, он первым делом исполнил чудодейственный танец «Ваджракилья» и тем самым освятил землю, на которой ступил и положил начало строительству первого буддийского монастыря на тибетском высокогорье под названием «Самье». Эта знаменательная обитель живёт и здравствует и поныне, радуя своим древним видом местное население и прочих заезжих буддийских паломников. Для того, чтобы избавить, наконец, тибетское правительство и народ от бесконечных бедствий, насылаемых зловещими боннскими жрецами, святейший соорудил экзотическую конструкцию из двух шестов, навеянных цветными нитями, пошептал загадочные мантры в сопровождении с обязательными танцами и благодаря этому очистил разрушительные энергии, витающие на подотчетном Падмасамбхаве пространстве. Затем ловко загнал всех недовольных тёмных демонов в череп и разместил его на вершине величественной пирамиды из теста. Мастерство уважаемого йога было непререкаемым и поэтому сегодня каждый тибетец знает спасителя Падмасамбхаву и чрезвычайно признателен за дарованную милость жить на благословенной земле. Период времени, относящийся к подвигам мудрого Падмасамбхавы спряжён с переломным моментом в богатой истории Тибета. С конца восьмого, начала девятого столетия буддийское вероисповедание постепенно набирает обороты и в настоящее время оно составляет значительное преимущество перед шаманским, хотя боннские веяния продолжают иметь место и в жизни тибетцев (как убедительно показывает американка). Элен Перлман постоянно подчёркивает тот факт, что уникальные священные тибетские танцы есть не что иное, как порождение сложной взаимосвязи традиционного, тантрического буддизма и предшествующего им шаманизма.
Как уже не раз упоминалось на протяжении всего повествования, наиболее общим обозначением священного танца в Тибете является «Чам». На сегодняшний день центр буддийского танцевального творчества располагается недалеко от резиденции действующего Святейшего Далай Ламы в городе Дхарамсала. Это прославленный на весь мир буддийский монастырь «Намгьял». Здесь, как нигде ещё, можно почерпнуть максимум интересных фактов о различных аспектах современного тибетского религиозного танца. Именно благодаря знакомству с этим сокровищем тибетской культуры Элен сумела тщательно переработав представить на суд читателя на страницах своего произведения бесценное собрание разноплановых данных как о внешней форме, так и внутреннем содержании мистических религиозных церемоний, представленных в виде танца. Как выяснилось, всё в них наполнено глубоким смыслом: время и место проведения танца; мельчайшие детали монашеских ритуальных костюмов, материалы, из которых изготавлены предметы культа, вошедших в танцевальную буддийскую традицию Тибета. О сложности и трудоёмкости предпринятой американской писательницей труда по собиранию воедино сведений о тибетском священном танце свидетельствует тот факт, что информация по данной тематике чрезвычайно разрознена. Автору исследуемой книги приходилось доставать её буквально по крупицам, пользуясь всеми доступными источниками: текстами священных манускриптов, устной традицией, общением с признанными мастерами тибетского танца. Проделанный Элен труд достоин большого уважения и признания.
Единственная специфическая книга, посвящённая тибетскому священному танцу, на которую могла в полной мере опереться американка — это буддийский трактат «Чам Йиг». В нём содержатся довольно подробные знания о символике особых тибетских нарядов, использующихся буддийскими монахами во время презентации священного танца. Элен Перлман останавливает своё внимание на некоторых деталях тибетского танцевального костюма, которые необходимо здесь отметить особо.
Что скрывают под собой устрашающие тибетские маски. Каков их смысл?
Во-первых, как и в большинстве религиозных традиций, существенное значение имеет ритуальный цвет одеяния танцора. Интерпретация цвета может меняться в зависимости от региона и местных обычаев. В целом же самые распространённые сочетания цвета и содержания следующие: красный – огонь, белый – вода, жёлтый – земля, зелёный – воздух, синий – бесконечное пространство, чёрный – гнев. Что касается тканей, применяемых для создания танцевальных тибетских костюмов, то здесь чаще всего встречаются порча и шёлк. Как и многие другие стороны тибетской культуры, ритуальный костюм — явление синкретическое, вобравшее в себя особенности как исконного, народного тибетского костюма, так и облачений буддийских монахов из индийских монастырей (первые проповедники буддизма в Тибете, как известно, были выходцами из Индии). По экспрессивному выражению создателя «Чам Йига» нижние края одежды исполнителя тибетского танца должны быть подобными парящему в небе орлу, а ловкость тела не уступать грации индийского тигра. Вместе с тем, есть в тибетском танце и весьма необычные детали. Так, например, нередко можно наблюдать танцующих тибетских буддистов, поверх одежды которых нависает некое подобие фартука, сотканного из бус, материалом для которых послужили человеческие кости. Кроме этого, такие украшения несут на себе врезанные изображения священных слогов на санскрите, ставшем основой для создания тибетского алфавита. Данные сакральные надписи играют двоякую роль. С одной стороны, они сами источают поток чистой энергии, способной воздействовать на сознание зрителей и производить схожий эффект на окружающее пространство. С другой стороны, само созерцание этих символов даёт возможность для мощной медитации и достижению трансовых состояний ума.
Отдельно надо сказать несколько слов о колоритных тибетских масках, без которых не обходится, пожалуй, ни одна религиозная церемония, связанная с тибетским танцем и которую вполне можно охарактеризовать визитной карточкой тибетской культуры. Несомненно, многие из дошедших до нашего времени священных масок есть не что иное как настоящее произведение искусства. В то же время в рамках тибетской танцевальной традиции они наделяются глубоким символическим значением и даже воспринимаются приверженцами местной разновидности буддизма как предметы одушевлённого мира. Каждая маска являет собой реальное воплощение просветлённого божества (йидама). По этой причине она зачастую изображается с нанесённым на лбу третьим глазом (атрибут просветлённого разума). В большинстве своём на вершине тибетской маски возвышаются миниатюрные скульптуры человеческих черепов, количество которых разнится в зависимости от ранга той или иной маски. Наиболее сильные из них (в соответствии с могуществом транслируемого йидама) обрамлены обычно пятью подобными изваяниями, а те, что пониже рангом обладают меньшим числом черепов. Тем не менее, любая тибетская маска священна и хранится в специальной комнате в монастыре под особым присмотром. Чем выше срок хранения маски, тем она более почитаема в среде ритуальных мастеров танца. Писательница также добавляет, что самое распространённое вещество, служащее основой для изготовления новых масок — дерево, папье-моше, латунь и медь. При этом особо благоговейное отношение проявляется к маскам, сделанным из меди, в которые наряжаются танцоры во время исполнения наиболее важных религиозных мероприятий. Стоит отметить, кроме всего прочего, что каждая тибетская маска проходит в начале служения своего рода обряд посвящения, в ходе которого читаются особые буддийские мантры и совершается чин преподношения освящённого специальным образом риса.
Постольку, поскольку тибетский священный танец — это, прежде всего, феномен духовной жизни, он сам по себе есть не что иное, как яркая кульминация длительной предшествующей подготовки, о которой необходимо сказать отдельно. Несмотря на кажущуюся на первый взгляд простоту и незамысловатость монастырского танца, к его исполнению допускаются только опытные знатоки данного искусства, прошедшие целый ряд всевозможных обрядов посвящения и не только виртуозно владеющие технической стороной танца, но и зрелые в духовной жизни. Стоит отметить, что презентация сакрального танца в рамках той или иной религиозной церемонии может занимать целый день или даже несколько дней (что само по себе необычно для западной танцевальной традиции). Подготовительная же часть, включающая в себя разнообразные виды медитативных практик, длится подчас несколько месяцев (и это относится к уже прошедшим различные степени духовного роста адептам тибетского буддизма). Если говорить о ранних стадиях развития буддийского мастера танцев, то одной из первоначальных инициаций является так называемая абхишека. Не одному монаху не будет позволено публично практиковать танец, если он не прошёл абхишеку, находясь под руководством опытного наставника. Рассматривая процесс обучения тибетскому танцу с точки зрения дилетанта, можно заметить, что есть сложный комплекс, состоящий из декламации буддийских мантр, заучивания текстов из священных книг, пониманию и оттачиванию разнообразных элементов тибетского танца (специфические шаги, повороты, вращения). Духовный же аспект этого процесса намного важнее и требует высокого напряжения ментальных и психических сил. Иногда, чтобы практикующего допустили до официального исполнения танца, требуются годы упорных тренировок. Эта внутренняя работа направлена на достижение того необходимого состояния ума, в котором крайне важно прибывать исполнителю танца для полноценной его реализации. составитель книги «Тибетский священный танец» достаточно подробно останавливается на объяснении тибетских духовных практик (тем более, что она сама исповедует буддизм и владеет многими принятыми в Тибете техниками, способствующими развитию человеческого сознания).
Медитация как основа тибетского священного танца.
Как уже отмечалось ранее, одним из основополагающих буддийских понятий, лежащих в основе многих медитативных практик, стало «Визуализация». Суть данного метода совершенствования психики состоит в том, что обучающийся пытается создать умозрительных образ духовного бестелесного существа (в соответствии с тибетской религиозной традицией он обозначается словом «йидам») и затем приобщается к его энергетике, стараясь полностью отождествить своё я с этим объектом нематериального мира. В данном случае особенно важно подчеркнуть, что визуализация не означает непосредственное вызывание духовной сущности, как это происходит в ритуалах магического толка. Воображаемый йидам — это ещё не само божество, а лишь энергетический сгусток, отражающий, тем не менее, реальное трансцендентное явление. При успешной медитации энергетический поток, исходящий от йидама, заполняет тело практикующего и он сам на какое-то время начинает ощущать себя божеством. Ведёт себя и воспринимает мир в соответствии с качествами визуализированного объекта, очищая и развивая таким образом собственное сознание.
Тибетский пантеон на сегодняшний день состоит из довольно значительного количества божеств, отличающихся друг от друга как по значимости, так и по своим личностным характеристикам. В отличие от западного менталитета тибетцы не делают такого резкого разграничения между миром злых и добрых духов. Как не удивительно это может показаться, но даже обитатели высших сфер трансцендентного мира могут обладать яростными и воинственными чертами (о чём, например, свидетельствуют персонажи многих тибетских ритуальных масок). Принципиально важным при этом является тот факт, что любой начинающий последователь тибетского буддизма практикует медитативные переживания исключительно под контролем признанных экспертов духовной жизни. В противном случае, вместо долгожданных умиротворения и покоя могут возникнуть серьёзные проблемы с психической жизнью адепта. Немаловажным является и то обстоятельство, что наставник лично производит выбор подходящего йидама своему подопечному согласно с его внутренним устроением. Как правило, выбранное божество компенсирует те качества личности человека, которых не достаёт новичку. Таким образом, если кто-то страдает излишне мягким характером, его йидам скорее всего будем иметь в совершенные качества в этом отношении. Вместе с тем. внимательный гуру следит не только за верным исполнением соответствующих практик, но и заботиться о том, чтобы они всегда были сопряжены с высокими этическими принципами, главный из которых, как замечает Элен Перлман, основан на стремлении принести благо всем живым существам. Без нравственной составляющей результаты духовных практик могут обернуться во зло и в конечном итоге нанести вред как самому практикующему, так и другим существам. Учение Будды ведёт к возвышенным целям и способствует достижению внутренней гармонии и успокоения.
Ко всему сказанному ранее стоит добавить тот факт, что в книге «Тибетский священный танец» в различных главах, описывающих те или иные ритуальные церемонии, сообщается о ещё одном неизменном атрибуте тибетского буддизма — мандале (понятие, которое происходит от сочетания тибетских слов «кьял», что значит центр и «кхор», то есть край, окантовка). При внешнем, отстранённом восприятии мандала представляет собой образование из геометрических фигур, в центре которой, как правило, располагается одно из просветлённых божеств, признанных тибетской религией. Это могут быть будды, бохисатвы, дакини и другие представители небесной сферы. Часто мандалы — это очень позитивное, яркое произведение искусства, включающее в себя характерные тибетские орнаменты и состоящее из встроенных один в другой окружностей и квадратов. Даже несведущему реципиенту созерцание мандалы может доставить эстетическое удовольствие и создать положительное настроение. Для буддиста же мандала — священное изображение, которое призвано отразить сверхъестественный внутренний мир того персонажа, который является её сосредоточением. В этой связи, мандала становится объектом для медитации тибетских монахов и ещё одним средством духовного возрастания. Само построение (как и разрушение) этого почитаемого религиозного предмета — священный процесс. В некоторых тибетских танцах, как, например, Калачакра, создание и освящение мандалы — обязательное требование перед началом буддийских ритуальных церемоний. По своему материальному наполнению мандалы обычно делятся на двухмерные (песочная мандала) и трёхмерные (специальные сооружения, напоминающие буддийски молитвенные дома). В более древние времена возводились целые храмовые комплексы в качестве мандалы и по оценкам некоторых учёных существующих и поныне.
Мандала в виде четырёхугольного здания чётко ориентирована по сторонам света, наделённых своим особенным символизмом. Западный вход в неё косвенным образно указывает на человеческие страсти и негативные эмоции, к которым относится также взаимная нездоровая зависимость людей руг от друга. Восточные ворота символизируют агрессию, направленную как на себя, так и на других существ. Северный вход знаменует собой параноидальные тенденции в психике, когда кажется, что другие непременно лучше и обладают большими способностями, чем вы. Такие ощущения часто вызывают желание подавить или свергнуть соперника, чтобы испытать чувство превосходства над ним. И, наконец, южные ворота напоминают о ненасытной гордыне и жажде престижа и множества привилегий. Во всех случаях мандала есть своего рода этический императив, призванный указать на необходимость избавления от тех или иных порочных проявлений нашей несовершенной психики. Таким образам, каждый тибетский монах должен, как время от времени напоминает создательница представленной книги, выходить на священный танец с чистым сердцем и ясным состоянии ума.
На примере книги «Тибетский священный танец» американского исследователя древних мистических традиций Тибета Элен Перлман, мы может ещё раз убедиться в том, что танец, как особый феномен мировой культуры, непосредственно связан с религиозным мировоззрением и только тогда может стать шедевром высокого искусства, когда будет прямым продолжением напряжённой духовной жизни самого исполнителя танца.
