Филиал гострудсберкассы (не то что нынче — Сбер) находился в одном помещении с почтовым отделением.
Такое раньше часто было, не знаю, как сейчас. С одной стороны почта и телеграф, на другой стороне, в углу, малюсенькая комнатка (хранилище!) и отгороженный барьер — сберкасса.
Напротив стол с бланками и привязанной ручкой — чтоб не унесли.
Когда она медленно заходила на почту, также медленно, с трудом открывая тяжеленную дверь, клиенты оборачивались, отходили в сторону, сотрудники хмыкали и старались уйти в подсобку — кто не был занят обслуживанием.
Вид у нее был, как из сказки или, точнее — из советского кино про тяжелое время. Героиня-нищенка, в одеянии, некогда бывшем плюшевой шубкой, юбке до пола, превратившейся от времени в лохмуты. Такой же платок — в дырках.
Шла она медленно-медленно, зато запах, исходивший от нее распространялся быстро. Люди, не стесняясь, что она их услышат, кричали: "Откройте окна, дышать невозможно!".
И открывали окна, и дверь стулом подпирали, да помогало мало.
Шла эта бабушка ко мне. Не за пенсией. Нет. Не за переводом от детей.
"За временем". Не различая ничего, как я теперь понимаю, кроме силуэтов, также практически не слыша — поэтому-то её никто и не стеснялся: да подумаешь, она же не слышит.
Каким-то особым чутьём шла она именно ко мне. Будто знала, что не буду смеяться. Подходила к окошечку и говорила скрипучим голосом: "Деточка, черкани-ка".
У меня уже лист был подготовлен, я быстро выходила из своего закутка и шла к столу, где отправляли телеграммы. Там у них были чернильницы — чернилами проще было написать, чтобы ярче, жирнее были цифры. Я так и писала: 11—45. К примеру. И подавала бабушке.
Она подходила с бумажкой к окну, подносила близко-близко к одному глазу — видимо, он лучше видел и громко, вслух, по слогам читала написанное: "Один-над-цать со-рок пять".
И уходила с бумажкой, сказав мне: "Спасибо, деточка". Посмотрев невидящими глазами именно в мою сторону.
Я уезжала на сессии, уходила в отпуск и просила, заменяющую меня девочку писать бабушке время. Обязательно писать точное, не одно и то же, как один раз предложила мне коллега.
— Напишу сразу на две недели, да буду ей выдавать, подумаешь, какая ей разница?
— Нет-нет, пожалуйста, обязательно точное. Зачем-то ей надо, раз ходит.
Зачем — я так и не узнала. Постеснялась спросить. Равно, как и помочь чем-нибудь. Было мне восемнадцать лет.
Позвал нас милиционер, когда ее не стало — понятыми, или как правильно. Не знаю. Я пошла, да один доставщик телеграмм. Квартира была у нее на первом этаже. Сундуки стояли, на удивление все убрано хорошо. Застлано бархатными покрывалами. Куклы красивые сверху посажены. Посуда в шкафчике старинная стояла.
— Куклы у нее заместо детей, — съязвил Василий Федорович.
Спросила я у него, годящегося мне в отцы: "Зачем вы так?". Надо было бы одернуть, ну, а я, со свойственной мне трусостью не смогла.
Не было у нее детей. Да никого вообще не было. Газ в квартире был отключен. Как она готовила, как вообще жила? Но жила же.
Остались у нее деньги на счёте, списали потом на неподвижный. Как оказалось — была она с 1892 года. Работала на почтамте, никогда не была замужем. Вышла на пенсию и доживала в одиночестве.
Где ее похоронили — не знаю. Да и какая разница. Может, она находится сейчас в таком месте, где более милосердны окружающие. А коли нет ничего, так и не болит у нее ничего и никто не смеётся. Это тоже неплохо.
Благодарю всех, кто прочитал.
Только хорошего вам и вашим близким.
С уважением, Женя.