Вечером 7 марта по улице Третьего Интернационала шли двое мужчин и у каждого в руке был букет из пяти тюльпанов.
— Бог шельму метит, — заметил один мужчина, указывая на изъян бутона в букете второго мужчины.
Второй мужчина обиделся, но промолчал.
Обоюдно сопя, одинаково хмыкая и взаимно раздражаясь, они поднялись на пятый этаж и постучали в квартиру 33.
Дверь открыл неказистый видом мальчик, одетый в колготки и рубашку брусничного цвета. Мальчик взглянул на мужчин, участливо кивнул и заорал: "Мама, выходи!"
Вышла мама — уравновешенная женщина в халате с пионами.
Она отняла у взволнованных мужчин букеты и сказала:
— Ну, проходите, гости дорогие.
Дорогие гости прошли сразу на кухню. Там уже был накрыт стол. Ничего себе, хоть и ничего особенного.
Мужчины махнули по 50 грамм водки и немного успокоились.
Женщина присела напротив, подперла голову рукой и долгим взглядом принялась рассматривать гостей.
— Выбирай, Таня, — сказал один мужчина.
— Мы ждём, — подтвердил второй. — Или я или он. Или я.
— Или я, —добавил первый.
Таня усмехнулась, поправила волосы и запела.
Из соседней комнаты песню подхватил мальчик.
Присоединились мужчины
Они пели громко, но нехотя.
Допели.
— Опостылели вы мне оба, — с надрывом сказала Таня.
— Да мы сами себе противны, — с готовностью сказал второй мужчина.
— Ты за всех-то не говори, — одёрнул его первый. — Хотя, да. Что я за человек без тебя, Таня? Так — гамадрил. Ущербен как луна.
Второй с завистью поглядел на первого. Так красиво выражаться он не умел. А выражаться некрасиво стеснялся.
— Я выбираю сына, — сказала Таня и пошла в комнату к неказистому видом мальчику, который как раз сосредоточенно обрывал лепестки у тюльпанов: "любит — не любит..."
— Да люблю я тебя, Венечка, — всплеснула руками мама.
— Я на Светку гадаю, — хмуро сказал мальчик. — Она сказала, что я видом неказист, но в целом ничего. Как бы стать казистым?!
В дверь заглянули мужчины.
— Ну, тогда мы пойдем, — сказал второй.
— С наступающим 8 марта, — сказал первый.
И второй опять с завистью посмотрел на первого, но поднатужился и сказал-таки крайнее слово:
— Бывай, Светка.
