25 августа 1698 года 26-летний царь спешно возвратился из Вены в Москву. Великое Посольство было прервано: стрелецкий бунт летом, дознание — всё это требовало августейшего внимания. Нужно было понять, кто стоит за мятежниками и хочет переворота: патриарх Адриан, бояре, царевна Софья Алексеевна? На следующий день после прибытия царь прибавил этой непростой ситуации драматизма. Взяв ножницы, он поработал цирюльником — лишил бороды приближенных, явившихся к нему на приём в резиденцию в Преображенском.
Что означала августейшая драматургия? И что этот «барбершоп» рассказал об отношениях царя с народом, церковью, элитой? Как в «анекдоте с бородой» отразились политические, религиозные и гендерные взгляды россиян? Обо всём этом IQ.HSE побеседовал с историком Евгением Акельевым, у которого в издательстве «Новое литературное обозрение» вышла книга «Русский Мисопогон: Пётр I, брадобритие и десять миллионов московитов» о смыслах петровского брадобрития.
Русская борода: погружение в контекст
Название монографии Евгения Акельева заставляет вспомнить сатиру римского императора Юлиана «Мисопогон» («Ненавистник бороды»), адресованную антиохийцам. Те жестоко посмеялись над старомодным украшением лица правителя, и он им остроумно ответил. На Руси в петровскую эпоху всё случилось ровно наоборот: царь настаивал на отмене бороды, а его подданные не хотели иметь «босое» лицо. Однако отношения вокруг бороды были намного сложнее и разнообразнее этой простой дихотомии.
В январе 1692 года на пирушке в Москве грянул скандал. Князь Борис Голицын подговорил стольника Дмитрия Мертваго в шутку дернуть за волосы князя Бориса Долгорукова (младшего брата знаменитого полководца Якова Долгорукова). Тот, разгневавшись, вонзил в шутника вилку. Началось разбирательство. Братья Долгоруковы оскорбляли Голицына, и кто-то из них сгоряча сказал: «Чем брата нашего за волосы драть, ты бы отца своего за бороду потаскал!». Эта резкость спровоцировала судебное дело о бесчестье, хотя речь шла лишь о вербальном покушении на бороду Голицына-старшего. Долгоруковы проиграли и должны были заплатить за бесчестье Голицыных колоссальную по тем временам сумму — 3180 рублей.
А в феврале 1703 года английский инженер на русской службе Джон Перри, отправленный для наблюдения за строительством кораблей в Воронеж, наблюдал, как русские плотники в ожидании визита государя на верфь сбривали свои бороды. Перри писал: «<...> Один из первых, которого я встретил возвращающимся от цирюльника, был старый русский плотник, <...> отлично работавший топором <...>. Я <...> спрашивал его, что он сделал со своей бородой. На это он сунул руку за пазуху и, вытащив бороду, показал мне её и сказал, что когда придёт домой, то спрячет её, чтобы впоследствии <... > её <...> похоронили вместе с ним, для того чтобы, явившись на тот свет, он мог дать отчёт о ней святому Николаю». Так рассуждали и другие плотники верфи. Между тем, официально государственная бородовая политика оформилась позже, указом 1705 года.
Пётр I под микроскопом
— Евгений Владимирович, сооснователь французской «Школы «Анналов» Люсьен Февр однажды понизил статус событий, назвав их «рябью на поверхности мощных дыхательных движений океана». В вашей книге под «рябью» — петровским бритьём бород 26 августа 1698 года — дышит целый океан русской жизни: от православия и представлений о спасении души до отношений царя и народа. Почему ваша монография «Русский Мисопогон» относится к жанру микроистории — ведь она отразила главные процессы эпохи?
— Под микроисторией понимают довольно разнообразное поле исторических исследований. Если попытаться свести воедино разные подходы и дать определение, что такое микроистория, то нужно отметить несколько аспектов.
Во-первых, каждое микроисторическое исследование наводит свой фокус на один микрообъект. Это может быть один эпизод, одна деревня, один человек. Причём в таких исследованиях историки чаще всего обращаются именно к «маленьким людям». Вспомним самую известную микроисторическую книгу Карло Гинзбурга «Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке».
Второй аспект микроистории заключается в следующем — отнюдь не каждый феномен прошлого может стать объектом микроисторического изучения. В практике микроисториков эти объекты выбираются не случайно. Один из подходов, кстати, характерный для нашей академической традиции и развивавшийся вокруг альманаха «Казус. Индивидуальное и уникальное в истории», основанного известнейшим советским и российским медиевистом Юрием Бессмертным, предполагает, что предпочтение отдаётся случаям, которые позволяют нам выявить «инакость» прошлого.
Речь идет о казусах, удивительных для современников или для нас. Изучая их, мы получаем уникальную возможность узнать, как было устроено данное общество, какие реальные возможности для индивидуумов оно допускало. Сходный метод проникновения в прошлое через удивительные практики предложил Роберт Дарнтон, известный американский историк, специалист по истории Франции раннего Нового времени, автор книги «Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры». В ней Дарнтон предлагает отличный способ проникновения в прошлое. Надо сосредотачиваться не на тех аспектах прошлого, которые нам хорошо известны и понятны.
Как бы это объяснить? Смотрите: петровское время, на первый взгляд, нам известно. Вот царь борется за новые территории, создаёт более эффективный аппарат управления, подчиняет церковь власти государя и так далее. Все эти действия нам, современным людям, очень близки и понятны. Мы смотрим в петровское время и как будто видим там свое отражение, как в зеркале. И в этот момент возникает искушение думать, что люди прошлого — такие же, как мы, в своих основных устремлениях.
Как пишет Роберт Дарнтон: «<...> Нет ничего проще сползания к удобному тезису о том, что двести лет назад образ мыслей и чувств европейцев полностью соответствовал современному — разве что с небольшой поправкой на парики и сабо».
Дарнтон рассуждает примерно так: если внимательно присмотреться к этому «зеркалу» (то есть прошлому), где вроде бы мы видим наше отражение, то мы сможем разглядеть что-то напоминающее «слепые пятна», где мы себя не узнаем. Люди прошлого иногда ведут себя так, что нас это шокирует, нам их поведение кажется странным, анекдотичным или даже отталкивающим. Так вот Дарнтон считает, что нужно сосредоточить внимание именно на этих «слепых пятнах»: изучая их, мы имеем возможность проникнуть в прошлое как бы изнутри. А ведь задача историка как раз и заключается в том, чтобы выявлять, чем люди прошлого от нас отличаются. Этот опыт позволяет нам узнать нечто очень важное о людях прошлого и помогает посмотреть на себя со стороны.
И, наконец, третий аспект. Некоторые практики микроистории настаивают на том, что сама приставка микро- отсылает нас не столько к самому объекту (который якобы должен быть «мелким»), а к микроскопу — то есть тому, как именно мы изучаем этот микрообъект.
В этом смысле под «микроскопом» могут оказаться события или персоны «большой истории», однако они просто по-другому изучаются: во всех мелочах, неожиданных нюансах. Этот метод «насыщенного описания» и рассмотрения в деталях, обоснованный влиятельным американским антропологом Клиффордом Гирцем (у него есть очень важная статья «Насыщенное описание: в поисках интерпретативной теории культуры» в книге «Интерпретация культур»), — часть моей исследовательской программы.
Антропология «маленьких людей»
— Почему микроисторики хотят услышать голоса «маленьких людей»?
— Прежде всего потому, что историки стремятся понять, как те могут влиять на исторический процесс. И меня история с брадобритием привлекла тем, что она затронула огромное множество людей самых разных социальных групп. Я представляю себе «Русский Мисопогон» именно как драму (не вымышленную, а реальную), которая наполнена действиями сотен и даже тысяч акторов из самых разных общественных слоёв и географических пространств.
— «Русский Мисопогон» аукается с романом Алексея Толстого «Пётр I», в котором предоставлено слово массе «маленьких людей». С другой стороны, вы описываете жизнь Московской Руси так же подробно, как Питер Акройд живописует «биографию» Лондона. На какие труды вы ориентировались, создавая свою книгу?
— Во-первых, это, конечно, работы вышеупомянутого Карло Гинзбурга, из которых вырисовывается его подход к микроистории. Во-вторых, это Клиффорд Гирц. Первая часть моей книги — попытка реализовать его программу «насыщенного описания» в отношении одного эпизода российской истории.
Этот эпизод памятен каждому со школьной скамьи. Пётр I возвращается из Великого посольства вечером 25 августа 1698 года. На другой день к нему приходят представители политической элиты, чтобы приветствовать его, и он собственноручно сбривает им бороды. Но одновременно с этим — поднимает их с колен и целует.
Я пытаюсь исследовать этот эпизод, словно антрополог, который приехал в далёкую загадочную страну с целью изучать другую культуру и наблюдает такую сцену. Сравнение историка с антропологом не случайно. Ведь мы действительно вынуждены рассматривать эту сцену через описания иностранцев, представителей другой культуры. А ведь приезжавшие в «Московию» западноевропейцы действительно наблюдали за московской жизнью, словно антропологи, как будто у них была сходная установка.
Рассматривая брадобритие в Преображенском через описания иностранных дипломатов (а именно донесение австрийского посланника Гвариента и дипломатический дневник его секретаря Корба), я действовал как антрополог, который руководствуется программой Гирца. Кстати, книга Дарнтона «Великое кошачье побоище» — это тот же самый гирцевский метод, обращенный по отношению к Франции XVIII века.
Кроме Гинзбурга, Гирца и Дарнтона, среди моих ориентиров был ещё влиятельный немецкий историк Альф Людтке, один из разработчиков германской истории повседневности (Alltagsgeschichte). Центральная тема для Людтке — отношения власти и общества, которые он стремится рассматривать сквозь призму повседневности. Он показывает, что рядовые немцы были способны противостоять власти неожиданными способами, которые можно увидеть, только изучая повседневные практики. Должен признаться, что именно работы Альфа Людтке сподвигли меня заниматься этой темой.
Я об этом также рассказываю в книге. Эта книга — значимая часть моей биографии. И мне показалось важным рассказать, каким образом я пришёл к тому, о чём пишу. Например, когда в 2010–2011 годах я заканчивал свою первую монографию «Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина» и параллельно думал о том, чем заниматься дальше, мне попалось одно дело елизаветинского времени, которое меня совершенно поразило.
Несгибаемые бородачи
— Что это было за дело?
— Идеологией царствования Елизаветы Петровны было возвращение к тому, что было «при батюшке». Она пыталась продолжать и петровскую «бородовую политику»: выпустила подтвердительные указы о брадобритии. Да и петровский указ 1705 года тогда никто не отменял. Мне попалось дело о том, как в 1753 году капитан Нижегородского драгунского полка Егор Раздеришин, по долгу службы находившийся в Калуге, наблюдал там удивительную картину, как будто он попал в XVII век. «Калужское купечество — самые первейшие люди», в том числе служащие магистрата, выборные городские должностные лица — «головы», «судящие бургомистры», «ратман», вопреки царским указам, носили бороды и ходили на работу в «неуказном» старом русском платье, которое Пётр I запретил. Это потрясло Раздеришина. Он написал об этом в Сенат.
Я это прочитал и стал размышлять: почему это дело меня так поразило? Ранее у меня в голове была такая картина: до Петра I люди ходили в длинных платьях, с бородами. Пришел Пётр I и, словно махнув волшебной палочкой, придал своим подданным совершенно другой внешний вид. Я стал пересматривать школьные учебники, книги, по которым учился. В учебниках действительно создаётся такая картина. Пётр вернулся из Западной Европы, повелел брить бороды; люди, конечно, не хотели; последовал жёсткий указ о брадобритии, предписывавший огромную бородовую пошлину. В итоге все вынуждены были подчиниться. А кто не хотел, должен был платить.
И эта идея сопровождается визуальным рядом: ребёнку врезаются в память бородатые образы русских людей XVII века, а им противопоставляются портреты XVIII века, на которых изображены сподвижники Петра: безбородые, в париках и западноевропейских костюмах.
— Но уже при дворе царя Фёдора Алексеевича у многих были бритые подбородки!
— Совершенно верно! Но это отдельная история. Рассматривая школьные учебники, я понял, почему у меня сложился такой образ, что в России елизаветинского времени все уже должны были быть безбородыми. Поэтому это дело меня так шокировало. Действительно, почему мы думаем, что петровский указ о брадобритии сработал? Кто и как это доказал?