Улыбка детства

Моё детство пахнет прогретыми солнцем осенними листьями, извивающимися в последнем полёте. Вот сорвался ещё один, гонимый ветром, пробежал мимо церкви, покружил вокруг звенящего колокола, заглянул в окна школы неподалёку, остался было посмотреть ещё, но неумолимой силой вновь был согнан с места, пролетел над людьми, которые возвращались с рынка, над мальчишками, играющими на площадке, по главной улице, перегоняя автомобили, вдруг завернув резко, оглянулся вслед покинувшему его порывистому спутнику и плавно, изящно спустился на моё плечо.

Это была моя первая осень на Украинской. Мы переехали сюда в то время, когда у меня была мальчишечья стрижка, платье с вишенками и первый литературный опыт в мамином блокноте – завитушки, еле держащиеся в строчках, как на корабле в шторм, в общем, когда мне было три года.

Наша часть улицы, по какой-то архитектурной ошибке отделённая от остальной резким изгибом дороги, была для меня моделью мира. Здесь было всё: сражения, экспедиции, страны, города, среди которых был и мой – Солнечный, моря, пустыни, леса, скрывающие клады. И всем этим правили мы – я и Таня. Единственная девчонка моего возраста на этом отрезке пространства. Познакомились мы из корыстных целей старших: взрослые десятилетки не хотели возиться с малышами. А мы и рады были играть без них, потому что в игре мы строили только свой мир, куда никто не мог проникнуть, а оттого он становился ещё более загадочным и манящим.

Мы мелом, найденным на грядках (как мы верили, оставшимся от некогда бывшего здесь моря), рисовали улицы на асфальте, писали друг для друга газеты и книги, учили кукол в школе, а в больнице заводили на них медицинские карточки. А когда нам захотелось приключений, мы создали племя Неуловимых со своей иероглифической письменностью, кодексом чести и зарубками на кинжалах из дерева за особые заслуги. Но было кое-что и поважней всего этого. Свой дом. Я помню, как, высказав родителям желание иметь во дворе свой домик, я мучительно выбирала между их предложениями. Мне было так страшно обидеть кого-то из них, что я долго не решалась на что-нибудь согласиться. Кстати, видно, уже тогда была во мне эта черта, у которой и названия-то нет. Может быть, жалость к наивности.

Мне с детства казалось, что мир, в частности люди, не понимают, а оттого высмеивают всё наивное, что видят в других. И когда кто-то проявляет это – не понимает пошлой шутки, над которой все смеются, искренне и как-то по-детски строит планы – во мне возникает горькая жалость к этому неприспособленному к жестокому миру человеку. Я не знаю, зачем мне эта черта. Но уже с раннего детства я замечала её в себе. Откуда я понимала в три года, что мир не любит наивность?

Тем не менее, я смогла никого не обидеть – два года я «жила» в домике, сооружённом по маминому плану, а потом папа с братом построили мне настоящую крепость – дом из ДСП и шифера метр на два. В нём стояла старая мебель – тумба, походный столик, два стула из ящиков, полка для книг из сушилки, – естественно, была посуда, в которой я «готовила» по собственной «кулинарной книге», где крошка кирпича заменяла томатную пасту, а разновидности почвы – сорта муки.

В общем, что долго рассказывать, – у меня было счастливое детство. Но я с радостью уехала из посёлка, в котором его провела. Сначала учиться, а потом насовсем. Я бы и не писала о нём никогда, но это часть моей жизни – не выкинешь. И какие бы разочарования не подарила мне моя маленькая родина, в конце концов я всё равно буду вспоминать о ней с любовью. Потому что там есть кое-что очень важное – следы моего детства на веснушчатой от дождя степной земле.

Ковалёва, 2009