Обнаружила я тут, что ничего не писала про нас с сыном в первые месяцы жизни. Я в общем-то много писала, везде по чуть-чуть, но связной истории не получилось. Попробую исправиться и вспомнить. Воды много утекло.
Гошка родился почти на три месяца раньше положенного срока — на 27 неделе. Роды вспоминать тяжело, не было у меня ни радости от его появления на свет, ни умиления от того, что на грудь младенчика положили. Был ужас и страх. Боли не помню.
Мы с ним увиделись уже в реанимации: маленький сморщенный человек лежал в памперсе, который доходил ему до подмышек, весь утыканный датчиками, трубочками. Никто ничего не говорил, никто ничего не обещал. Доктор сказал: "Сейчас только он и Бог. И они договариваются".
На седьмой день жизни доктор радостно сказал: "Поздравляю, мамочка! Сегодня Ваш сын стал человеком! Срочно оформляйте на него документы!"
Период Гошкиной реанимации был днём сурка. К детям родителей пускали каждый день, на один час. С двенадцати до часу. Это было для меня безвременьем: я спала, Гошка был "стабильно тяжёлый". Просыпалась в десять, ехала в больницу, стояла под окнами до установленного времени, поднималась на третий этаж. Каждый день Гошкина медсестра сообщала мне рост, вес, сколько кушал и сколько, простите, взвесили в памперсах. А Гошка лежал. И ручки в памперсы заправлены. Это чтобы ребёнок трубочки и катетеры не вырвал. Мне тогда медсестра Таня сказала: "Не удивляйтесь, знаете какие они сильные!" Потом я ехала домой и снова спала. Мозг отказывался жить в реальности. Я лежала в постели весь день: не готовила, не убирала, не ела, я ничего не делала — я спала. Спасибо мужу за то, что он это выдержал.
Я вообще месяц реанимации вспоминаю с большой благодарностью: всего один врач-неонатолог (спасибо, Владимир Владимирович!) и четыре девочки-медсестры, молоденькие, выпускницы нашего медколледжа. Как они выхаживали наших деток, с каким профессионализмом и любовью. Девчата ночами спали в палатах на стульях.
Потом случилась радость: сына перевели в отделение патологии, а меня положили с ним. Радость омрачалась одним — Гошку перестали хвалить, снова пугали инвалидизацией, а меня обвиняли в том, что я "могу скрыться". Да-да, мамы в этом отделении заранее считались преступницами, способными бросить дитя.
Именно там я впервые услышала диагноз сына — ретинопатия. Да, я уже знала, что это заболевание может привести к слепоте. Ночами я плакала, но нас наблюдали, каждый день приходила офтальмолог и успокаивала меня.
А потом нас перевели в другую больницу. Всего семь дней, которые решили нашу судьбу. Офтальмолога не было, лечащий врач в глаза говорила, что мамочки лежат в больнице с детьми только для того, чтобы вовремя давать лекарства: "Не придумывайте проблем! Я врач, я знаю всё лучше вас! Куда ты собралась? Ты его не довезёшь даже до оытальмолога! А в крае с тобой и говорить не будут! Они что, со всех деревень принимают?" А мой мозг всё ещё спал.
Проснулся он через неделю, когда наконец вышла на работу офтальмолог. После осмотра мне ничего не сказали, но забегали врачи, зазвонили телефоны, а на следующий день мы с сыном ехали в Краевой диагностический центр на скорой типа "буханка". Буханка везла шестерых взрослых и нас. Сопровождала одна медсестра. Это с ребёнком, которого ещё вчера "ты не довезёшь!"
В диагностическом центре начался кошмар. Офтальмолог, осмотрев Гошу отправила меня в больницу, благо, что больница была через дорогу. А там после УЗИ глаз доктор сказал фразу, которая до сих пор стоит у меня в ушах: "Люди видят не только глазами... " И нас отправили домой. Было третье ноября, завтра выходной и нам нужно было направление.
Медсестра, которая нас сопровождала, была в растерянности: "Я не знаю, куда тебя везти. На руках только направление на консультацию, выписки нет, но больница отказывается принимать". "Мы едем домой", — выдохнула я.
Так, третьего ноября, через два месяца после рождения Гошка приехал домой. Всего на два дня, но домой. А я проснулась. Мой мозг начал работать.