Верочка болела долго, и, находясь на грани между жизнью и смертью, не знала, как ночами напролёт стоял перед святыми образами её отец. Как метались по всей Москве в поисках хорошего доктора Лиля и Иван Макарыч, потому что местные лекари недоумённо разводили руками, не зная чем ей помочь. Как не отходила от её постели Лида, корившая во всём себя. Как всю зиму, сразу же после работы и до поздней ночи стоял под окнами их дома Григорий, в надежде увидеть её выздоровевшей или хотя бы услышать весточку об улучшении её состояния.
Дворник Андреич, суровый глуховатый старик, помнивший барина ещё студентом, и безмерно любивший Верочку, поначалу гонял Григория, «потому как не положено тут чужим околачиваться», но затем, признав в нём родственную душу, стал делать вид, что не замечает упрямого ремесленника. Иногда, жалея замёрзшего и уставшего влюблённого, Андреич рассуждал сам с собою вслух. Так Григорий узнавал, что «барынька всё ещё в забытье, мечется, сердешная, в горячке, дык ни один лекарь, уж и из Саратова привозили, не понимает, что за хворость заморская, и чем её лечат. А то бывалоча*, придёт в себя, сядет, родимая, а глазах-то жизни нет, только страх, будто-то видит чего другим не дано. А ноня, милая моя, как кричала, кубыть игрец* её в ад тащил...»
Знавший Верочку с рождения, Андреич молча плакал, когда очередной светила науки поспешно уходил, разводя руками, «не смея дать надежду на благополучный исход». «Вот уже и батюшку приглашали, а всё ждём Божьей воли, на Него Единого уповахом*...»
Иногда Андреич, привалившись спиной к стене дома, монотонно качая головой, глядя в одну точку, пускался в воспоминания, и тогда Григорий жадно ловил каждое слово, боясь пропустить что-то важное, а важным было всё, что касалось его Верочки. Так было и в этот раз.
«Помню, барынька махонькая ещё была, а завсегда спросит про здоровице, пособить в чём али нужда какая есть. То копеечку сунет, то яблочком угостит, то пока никто не видит попросит песню спеть. Очень она любит казачьи, да наши простецкие песни слушать. Маменька-то её, покойная барыня, не одобряла такого увлечения, всё больше французские песенки пела, да романсы, старшие девочки тож, а моя касаточка, всё одно: спой, да спой! И братика сваво, Жоржика, Царствия ему Небесного, тож приучила. А то сами начнут мне петь, голосочки тоненькие, звонкие, славно так поют, аки херувимы!»
Старый дворник всхлипнул, закашлялся, и, чтобы скрыть свою слабость, принялся яростно долбить ломом лёд возле крыльца. Григорий несколько мгновений постоял, словно заворожённый образами, но холод уже пробирался сквозь тонкое сукно шинели, да и небо, затянувшееся снежными свинцовыми тучами, грозило застать врасплох запоздалых путников. Нужно было торопиться успеть добраться до дома. Григорий уже дошёл до угла дома, как вдруг услышал крик. То, что это был голос Верочки, он понял сразу. Голос был наполнен таким ужасом, что сердце Григория сжалось и тут же помчалось галопом.
«Гриша! Гри-и-ша-а!»
Замедление было подобно смерти! Григорий ворвался в дом, он бежал по тёмным лабиринтам коридоров, распахивая какие-то двери, обо что-то спотыкаясь и натыкаясь на стены..
Внезапно наступила тишина. Давящая и страшная. Григорий остановился, он не понимал, где находится. Сердце выскакивало из груди и своим стуком нарушало звенящую тишину этого неприветливого дома. В какую-то секунду Григорий испугался, что больше никогда не услышит Верочкиного голоса. Он опоздал. Он ничем не помог ей. Он больше никогда её не увидит.
И тогда он закричал: «Господи, если ты есть, помоги мне найти её! Мне ничего не надо для себя, только пусть она живёт! Спаси её, Господи!»
Продолжение следует…
Часть 7