Из дневника читателя
… Что это всё — дневник писателя, да писателя. А дневник читателя? Забрёл как-то в Интернете на читательские чаты. Это будет поумнее нынешней литературы. Приговоры писателям страшные, потому что окончательные. Ведь дальше читательского мнения ничего нет. Впрочем, и это не ново. «Круг чтения» у Толстого, разве это не дневник читателя. А читается отнюдь не хуже «Войны и мира». Чтение тем и захватывает, что делает продуктивными мозги. Вся захватывающая прелесть чтения в том, что значительные мысли слову до конца не поддаются, или поддаются плохо. Остаётся простор думать. Мозги начинают варить собственную кашу. Какую изрекший слово и не предполагал. Наслаждение быть читателем в том и есть, что, будто проснувшись, продолжаешь помнить свой сон. Чужая, книжная мысль будто посеяна и даёт всходы… Дневник читателя я представляю так. Открываешь книгу, как открывают сундук с кладом. Некоторые сокровища в нём могут поразить. Их надо рассматривать. Положить на видное место. Обладать ими. Копить их. Помнить. Но и они будут теперь управлять тобой. В этом-то и бывает опасность. Клады бывают заклятыми. Прикосновение к ним меняет зрение. Открывается умение смотреть в корень. С таким зрением жить бывает опасно… С тем и начну, пожалуй...
...Странную историю рассказал в своих воспоминаниях поэт Всеволод Рождественский. Он видел, как в год смерти Есенина Пастернак и ещё двое — Петровский и Мандельштам в Москве избивали Есенина в каком -то доме. В комнату, где происходило избиение, никого не пускали. Пастернак держал Есенина, били остальные.
Что это было такое? Плата за есенинский антисемитизм?
Известно, что Есенин не любил стихи ни того, ни другого, ни третьего.
Он кричал однажды на каком-то вечере Мандельштаму:
— Вы плохой поэт! У вас рифма глагольная!
Это повернули так, будто Есенин плохо относится к Мандельштаму — еврею.
Как-то ленинградские студенты-журфаковцы, ещё при жизни Пастернака, затеяли совершенно наглую и несбыточную вещь — попросили написать Пастернака в свою факультетскую стенгазету воспоминания по поводу есенинской годовщины. Что их потрясло, Пастернак согласился. Воспоминания начал так:
«В последний раз я видел Есенина в Питере на Невском. Он кричал мне с противоположной стороны улицы:
— Эй, Пастернак, морда конская, доколе ты будешь курочить русский язык...».
Грубо, но не больнее, чем получать от Пастернака по своей русской «мужиковской» физиономии кулаком.
Горячие ребята-поэты разбирались тогда сами в своих обидах. Тот же Пастернак в беседах, которые записал Н. Любимов сказал без всякого зла:
— Мы с ним ругались, даже дрались, до остервенения, но когда он читал свою лирику или «Пугачёва», так только бывает ахаешь и подскакиваешь на стуле...
Но всё это кем-то с самой жестокой тщательностью собиралось, накапливалось и должно было когда-то выплеснуться.
Разбирался следующий скандал.
Прочно забытый ныне русскоязычный поэт Джек Алтаузен, сидя за столиком в кафе, рядом с Есениным, стал вдруг читать стихи, которые сочинил другой русскоязычный — Александр Безыменский:
Я предлагаю
Минина расплавить,
Пожарского.
Зачем им пьедестал?
Довольно нам
двух лавочников славить,
Их за прилавками
Октябрь застал.
Случайно им
Мы не свернули шею.
Я знаю, это было бы подстать.
Подумаешь,
Они спасли Расею!
А, может, лучше было б не спасать?
Есенин, будучи совершенно трезвым, тут же собрался «подправить нос» этому декламатору. Нос не подправил, но по мордам тот схлопотал крепко.
Дело опять расценено как антисемитское.
Комментировать тут ничего не надо. Несомненная провокация. И направлена она, конечно, исключительно против Есенина. Его болезненная ранимость относительно понятия России и Родины известна всем. Стоит только добавить, что случись подобное рядом с Пушкиным, дуэли бы не миновать. И, скорее всего — смертоубийства.