Акулина стояла тут же, смотря, как всё дальше уезжает Митрофан. Сердце рвалось в груди раненой птицей, хотелось броситься вслед и уехать за ним. Она окинула взглядом пузатую Машку и тут же отвернулась. Ведьма, да и только, и впрямь все её девки замуж повыскакивали, а с ней только мужики воловодились, а потом в жены других выбирали. А теперь, когда половина деревни уехала на фронт, и вовсе ждать не придётся. Откинула косу, да пошла к себе, чтоб вволю поплакать, когда никто не видит.
Начало истории
И потекла бабья жизнь без сильного плеча. Всё сами учились делать, работали больше прежнего. С утра как встанут, за хозяйство принимаются, а потом стирка, стряпня, на уборку порой и времени не оставалось. Хорошо тем, у кого дети постарше помогали, а где и малышню пришлось к работе приучать. Тяжёлое время, только ещё тяжелее будет.
Почтальонку Дуню теперь ждали в каждом доме с трепетом и боязнью, каково, если похоронку принесёт? А когда треугольный конверт из рук в руки передаст – улыбки на губах сияют, весточка от родного человека: жив. Неважно, что пишет, главное пишет. Зачитывали письма такие, целовали и в буфет на сохран.
Получала и Маша, правда, всего четыре раза, а потом горе в дом пришло. Погиб Борис, даже не узнал, что дочкой вскоре Мария разродилась, как и думала, только раньше срока. Недоношенная девочка оказалась, слабенькая, еле выходили. Мать научила, как завернуть, да под печку, где потеплее. Молоком материнским отпаивали, маленькая, а за жизнь цеплялась, так и выкарабкалась. Раей нарекли.
Митрофан писать продолжал, только зря ждала от него весточки Акулина, семейный он, жене и детям приветы слал, о здоровье беспокоился, а Надя в ответ:
«Всё хорошо, муж любимый. Поскорее возвращайся».
Распишет, как жизнь у них, письмо любовно поцелует и на почту несёт, чтоб скорее весточка до Митроши дошла да обратно вернулась. Молится за него по ночам, на коленях у Бога защиты просит. Чтоб закончилась война эта треклятая, чтоб вернулись мужи домой, туда, где ждут их.
Но нет конца, уж год пролетел, а враг наступает. В конце июня 1942 тишину разорвал гул немецкой военно-воздушной армады, обрушившейся на Воронеж, и начались бои. По ночам отчётливо были видны над городом зарева пожарищ, а над селом почти ежедневно с надрывным гулом и присвистом пролетали вражеские самолёты. Сжималось сердце Маши от испуга, не ровен час сюда немцы придут. Можно бежать, спасаться, только иначе люди решили: встретить войну в родных домах.
В ту ночь на 3 июля, Маша провела под иконами, качая на руках дочку. Строчили пулемёты, гудели самолёты, и грезилось страшное.
- Господи, помилуй, - взывала молодая мать к Всевышнему, не выпуская из рук Раю. Зажженная лампадка подсвечивала лики, и Маше показалось, что плачет Дева Мария. А наутро село было взято врагами.
Когда стукнула калитка и чьи-то тяжелые сапоги загромыхали по крыльцу, женщина сжалась в комок, понимая, что хорошим дело не кончится.
- Távol, Távol (прочь), - замахал на неё какой-то солдат, и она выскочила в чём есть с ребёнком на руках. Бросилась к матери, пробегая мимо людей в военной чужой форме, которые провожали её любопытными взглядами. Уже потом отец ходил за вещами, выпрашивал, объяснял, что внучке надобно да дочке, а солдаты, ударили наотмашь и прогнали. Вернулся понурый с разбитым лицом.
С того дня жизнь сельских превратилась в ад. Многих выгнали на улицу, и людям пришлось копать землянки в огороде, чтобы выживать. У Нади тоже поселились венгры, выделили ей с детьми угол в дальней комнате. Что происходило за стенами дома, никто не знал, а сама Надя сделалась какой-то замкнутой. Маша надела на себя все имеющиеся юбки в доме, замазала лицо грязью, чтоб не привлекать внимание и без того любвеобильных военных, и пошла к сестре. Забрала оттуда, пока не было никого. А потом все вместе они ютились у матери. Места было мало, а потому приходилось спать вповалку прямо на полу.
Андрея Трофимова, 15-летнего пацана, убили только за то, что поднял с земли пустую коробку из-под конфет. Деда Матвея, того, что пел частушки, застрелили, посчитав партизаном. Только какой из него партизан, когда шёл мужчине 73-год. А всё дело в том, что во дворе школы разместили немцы ремонтный пункт, ремонтировали двигатели автомашин. И в один из налётов советской авиации разбежались врассыпную, а вернулись – ни одной детали на верстаках не нашли. Харитон, который дед Матвею соседом доводился, всё мадьярам и выдал. Он их с хлебом солью встречал, когда они в село входили, и теперь решил отличиться. Сходили они к колодцу, глянули – точно, лежат детали на самом дне. Притащили туда деда и порешили на месте.
Страшное время, боязно даже глаза с земли поднять. А уж как по дворам ходили, забирали последнее. У соседа Гаврилы всех кур перетаскали, как увидят, где курица бежит, хватают и сразу голову вбок. А у хозяек яйца и молоко силой забирали, правда, коров не трогали. Выйдет рано Надя кормилицу доить, порой, встать не успевает, мадьяры тут как тут. Отнимут и пошли восвояси, а чем детей кормить прикажете?
Стала она ещё раньше вставать, чтоб хоть что-то успеть детям нацедить, пока солдаты не пришли. Не хватало еды, ой как не хватало. Сидели и дети, и взрослые впроголодь.
Осенью Мария заболела тифом, а вслед за ней Рая. Хорошо еще, что в ту пору удалось в дом вернуться, чтоб остальных упасти от участи такой. Лежала там в забытьи, пока мать над головой молитвы читала. Придёт в себя – дурно ей, тошно, а рядом девочка в лихорадке заходится, уплывает сознание, нет сил, спать охота. Только как в пятый раз глаза открыла – нет ребёнка.
- Где? – еле шепчет, а дом пустой. Никого рядом, даже икон и тех нету. Солдаты забирали и их, чтоб домой, как трофей отослать. Баба Шура в тряпки святые лики замотала, ночью в огороде закопала, да только не обмануть иродов. Пришли, штыками землю протыкали, искали, чем поживиться. И нашли. А иконы у неё старинные, от бабки достались. Так она плакала, так горевала, бросалась на них. Один её на небеса и отправил, чтоб там своему Богу молилась.
- Где Рая? – чуть ли не кричит Маша, еле поднимаясь на локте. Болезнь силы отняла, да ещё и голод треклятый. Только тишина ей ответом.
Через час вернулась мать.
- Оклемалась? – вздохнула.
- Рая? – шепчет.
- Нет больше Раюшки, - вытирает мать слезы углом платка. – Схоронили на новом кладбище с дедом.
Заголосила, завыла Мария на весь дом, только тихо как-то. Сил нет, чтоб и поплакать.
- Жить не хочу, - головой качает.
- Надо, Маша, надо, - говорит мать. – Вот Надькиных поднимать ещё.
- Не могу, - плачет Мария без слёз, выворачивается душа наизнанку. Не сберегла ребёночка, жить-то теперь пошто.
- Трое у неё помёрли, - вдруг сказала мать. – Кормить нечем, - ещё горше заплакала.
Закрыла Маша глаза. Уснуть и не проснуться, чтоб не знать ничего, не ведать. Спокойно ей тут в кровати, только нутро голод выедает.
Вбежала Надя, бросила взгляд на сестру и в сторону отвернулась.
- На, - всунула матери в руку кусок хлеба с солью, - пусть поест.
- Откуда? – ахнула мать, смотря широко открытыми глазами на ладонь, в которой покоилось золото.
Но Надя ничего не ответила, быстро выбежав из дома.
Уже потом, оклемавшись, Маша узнала правду. Продалась сестра одному из офицеров. На алтарь себя положила, чтоб остальных детей спасти. У всего своя цена, она отдала то, что имела: свою честь.
А вот Акулина к такому отнеслась более спокойно. И детей у неё не было, а всё ж загуляла с Ференцем, вся округа о том знала, да головами качала. А ей ничего. Ходила спокойно по улицам, в отличие от других девок, которых зачастую насильничали, а её трогать было нельзя: офицерская. А как потом людям в глаза смотреть будет – того не думала. Каждый выживает, как умеет, и она это умела очень хорошо.
Продолжение здесь
Доброе утро, мои хорошие. Пишу, а у самой перед глазами картины эти жестокие разворачиваются. Какой ценой победу заслужили...