— Я тебя содержу, так что молчи! — голос Славки прогремел над нашей маленькой кухней, как сирена с завода, где он вкалывал. Он стоял у стола, уперев руки в бока, в своей застиранной футболке с логотипом какой-то пивной марки, и смотрел на меня так, будто я ему должна всё на свете. На столе между нами стояла тарелка с остатками жареной картошки, которую я готовила полчаса назад, и пустая бутылка пива, которую он прикончил за пять минут.
— Чего-о? — я замерла с тряпкой в руке, которой вытирала плиту от жирных пятен. Сердце заколотилось, но я постаралась не показать, что он меня зацепил. — Это ты сейчас к чему, Слав?
— К тому, что ты опять начинаешь свои концерты, — он фыркнул и ткнул пальцем в воздух, как будто ставил точку в споре. — Я вкалываю с утра до ночи, на заводе горбачусь, а ты тут сидишь, дома штаны протираешь, и ещё мне претензии кидаешь. Хочешь новую куртку? А с чего я тебе её куплю? Ты хоть копейку в дом приносишь?
Я бросила тряпку в раковину — старую, с дыркой посередине, которую давно пора было выкинуть, — и повернулась к нему. Славка стоял, весь красный от злости, с растрёпанными тёмными волосами и щетиной, которую не брил уже неделю. Мы женаты четыре года, и за это время я привыкла к его вспышкам, но сегодня он перешёл черту. Да, я не работаю — сижу дома, готовлю, убираю, стираю его вонючие носки после смены. Но это не значит, что я мебель.
— А ты прям миллионер, да? — буркнула я, скрестив руки. — Тридцать пять тысяч приносишь, из них половина на пиво уходит. Я тебе что, собака на цепи, чтобы молчать, пока ты мне кости кидаешь?
— Ну а чего ты хочешь? — он хлопнул ладонью по столу так, что тарелка звякнула. — Я один в семье пашу, Лена. Ты дома сидишь, сериалы свои смотришь, а я там железо таскаю. Так что не выдумывай, сиди и радуйся, что у тебя мужик нормальный.
Я сжала губы, чтобы не сорваться, и ушла в комнату, хлопнув дверью так, что стекло в окне задрожало. Пусть сам посуду моет, раз такой крутой. Он не знал одного: я уже давно коплю на свою свободу.
На следующий день Славка ушёл на смену, как обычно — в шесть утра, хлопнув входной дверью и оставив на полу грязные следы от ботинок. Я встала позже, сварила себе кофе в старой турке, которую мама подарила ещё до свадьбы, и села на кухне с тетрадкой. Это была моя тайна — маленькая тетрадь в клетку, спрятанная в ящике с крупами, где я записывала все свои доходы и расходы. Славка думал, что я просто сижу дома, но он ошибался.
Полгода назад я начала подрабатывать. Сначала случайно — соседка с первого этажа, тётя Наташа, попросила помочь ей с вязанием. Она продавала носки и варежки на рынке, но руки уже не те, а заказов много. Я согласилась — вязать я умела с детства, бабушка научила. Брала по сто рублей за пару носков, по сто пятьдесят за варежки. Работала вечерами, пока Славка смотрел футбол или спал после пива. Потом тётя Наташа рассказала про меня своей подруге, той — своей, и пошло-поехало. За месяц я вязала по десять-двенадцать пар, выходило тысяч пять чистыми. Не бог весть что, но для начала нормально.
Деньги я прятала в старой шкатулке под кроватью — деревянной, с облупившейся краской, где раньше хранила свои дешёвые серьги. Славка туда не лазил — ему вообще было плевать на мои вещи. Копила я не просто так: хотела уйти от него, снять себе угол, начать жить по-человечески. Его "я тебя содержу" уже достало до чёртиков.
Я открыла тетрадку, допила кофе и записала: "Носки — 3 пары, 300 рублей. Варежки — 2 пары, 300 рублей". За полгода у меня накопилось двадцать восемь тысяч. Мало, но это был мой первый шаг.
Через пару дней я пошла к тёте Наташе за новым заказом. Она жила в соседнем подъезде, в такой же хрущёвке, как наша — с потёртым линолеумом и запахом борща в подъезде. Я позвонила в дверь, и она открыла — в старом халате с цветочками, с седыми волосами, собранными в пучок.
— Леночка, заходи, — она улыбнулась и кивнула на кухню. — Чай будешь? Я пирог испекла, с капустой.
— Спасибо, тёть Наташ, — я прошла за ней, бросив сумку на стул. На столе уже лежали мотки шерсти — серые, синие, пара красных. — Заказы привезли?
— Ага, — она налила мне чай в кружку с отколотым краем и поставила тарелку с пирогом. — Восемь пар носков и пять варежек. Справитесь с девочками?
"Девочки" — это я и Светка, её племянница, которая тоже вязала. Мы делили заказы пополам, чтобы успевать.
— Справимся, — я кивнула и откусила кусок пирога — тёплый, с хрустящей корочкой. — А сколько выйдет?
— Тысяч семь на троих, — она подсела ко мне и вздохнула. — Лен, а ты чего такая задумчивая? Опять со Славкой поругалась?
— Да он опять начал, — я пожала плечами и отхлебнула чай. — Говорит, что я дома сижу, ничего не делаю, а он меня содержит. Надоело уже.
— Ой, да брось ты его слушать, — она махнула рукой. — Мужики всегда так: сами копейки приносят, а орут, как короли. Ты копишь свои денежки?
— Коплю, — я улыбнулась в кружку. — Ещё немного, и сниму себе комнату. Хочу от него уйти.
— Правильно, — тётя Наташа кивнула. — Ты девка умная, руки золотые. Своё дело заведёшь ещё, вот увидишь.
Я ушла от неё с мотками шерсти и тёплым чувством внутри. Может, она и права?
Прошёл год. Я вязала, как проклятая — вечерами, ночами, пока Славка спал или смотрел свои матчи. Заказов становилось больше: тётя Наташа нашла выход на какой-то интернет-магазин, и мы стали делать не только носки, но и шапки, шарфы. Я купила себе крючок получше, научилась вязать узоры посложнее. Зарабатывала уже тысяч пятнадцать в месяц, иногда больше. Деньги прятала всё там же, в шкатулке, а потом открыла счёт в банке — тайный, на свою девичью фамилию. Славка ничего не замечал — приходил с работы, ел, пил пиво и валился спать.
Однажды он опять завёл своё. Я готовила ужин — жарила курицу с луком, кухня пахла специями, а он сидел за столом и листал телефон.
— Лен, ты чего такая молчаливая? — спросил он, не отрываясь от экрана. — Опять дуешься?
— Не дуюсь, — буркнула я, переворачивая курицу. — Просто устала.
— От чего устала-то? — он хмыкнул и отложил телефон. — Дома сидишь, сериалы смотришь. Я вот пашу, как вол, а ты вечно недовольная. Я тебя содержу, между прочим.
— Содержишь, да, — я сжала лопатку так, что пальцы побелели. — А я что, рабыня твоя? Может, мне тоже работать пойти?
— Да куда ты пойдёшь? — он рассмеялся, как будто я шутку рассказала. — На завод, что ли? Сиди дома, Лен, не выдумывай. Мне и так хватает.
Я промолчала, но внутри всё кипело. На счёте у меня было уже сто двадцать тысяч — почти четыре года его зарплаты. Ещё немного, и я смогу уйти.
Через полгода я решилась. Сняла себе однушку на окраине — маленькую, с потёртым диваном и старой плитой, но свою. Договорилась с хозяйкой, тётей Галей, что буду платить двадцать тысяч в месяц. Славке ничего не сказала — просто собрала вещи, пока он был на смене. Взяла свою одежду, тетрадку, шкатулку с первыми накоплениями, мотки шерсти. Оставила ему записку на столе: "Ушла. Не ищи". И всё.
Переехала я в пятницу вечером. Тётя Галя помогла мне занести сумки, дала ключ и ушла, а я осталась одна. Села на диван, посмотрела на голые стены и чуть не расплакалась — не от грусти, а от облегчения. Это был мой первый шаг к свободе.
Славка позвонил через два дня. Я как раз вязала шапку — серую, с косами, для нового заказа. Телефон затрещал на столе, и я взяла трубку, хотя не хотела.
— Лен, ты где? — голос его был хриплый, злой. — Чего ты ушла? Записку эту дурацкую оставила!
— Ушла, Слав, — сказала я спокойно, глядя на спицы в руках. — Надоело. Ты меня содержал, теперь сама себя содержу.
— Да ты с ума сошла! — он повысил голос. — Чем ты жить будешь? На какие деньги?
— На свои, — я улыбнулась в трубку. — Пока ты мне говорил молчать, я копила. Теперь у меня своя квартира, свои деньги. А ты живи, как знаешь.
Он замолчал, потом буркнул что-то невнятное и бросил трубку. Я отложила телефон и продолжила вязать. На счёте было сто пятьдесят тысяч, и я знала: это только начало.
Прошёл год. Я открыла свою страничку в интернете — "Вязание от Лены", выкладывала фотки работ, брала заказы через Инстаграм. Наняла двух девчонок, чтобы помогали с большими партиями. Зарабатывала уже тысяч сорок в месяц, после всех расходов. Купила себе новую куртку — тёплую, с меховым капюшоном, и даже съездила к маме в деревню на выходные, отвезла ей гостинцев.
Славка объявился снова. Я сидела дома, пила чай с мёдом, когда в дверь позвонили. Открыла — а там он, в своей старой куртке с потёртыми рукавами, с бутылкой пива в руке.
— Лен, привет, — он переминался с ноги на ногу, глядя в пол. — Можно зайти?
— Зачем? — я скрестила руки, не пуская его дальше порога.
— Поговорить хочу, — он поднял глаза, и я увидела, что они красные, будто он не спал. — Я дурак был, Лен. Не ценил тебя. Давай попробуем ещё раз?
Я посмотрела на него — на его щетину, на пиво, на усталое лицо. И вспомнила, как он орал "я тебя содержу", как ржал надо мной, как не замечал, что я делаю. А потом сказала:
— Нет, Слав. Я теперь сама себя содержу. И мне это нравится больше.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я закрыла дверь. Пусть идёт к своему пиву и заводу. А я пошла допивать чай и планировать, как расширить своё дело. Он не знал, что я копила на свободу, а теперь знал — да поздно.