Организованные разбойничьи шайки были весьма заметным явлением российской действительности XVI-XVIII вв. Слабая полицейская организация и наличие значительного количества неосвоенных территорий даже в центре страны позволяли этим группам существовать длительное время без особого риска. А отсутствие у многих торговцев, передвигавшихся по большим дорогам, должной охраны, максимально облегчали их криминальную деятельность. В связи с этим усилия небольшой сыскной машины были направлены не на организацию охраны дорог и поимку неуловимых воровских шаек, а на выявление их «мирных» союзников – скупщиков краденого, зачастую предоставлявших на некоторое время приют небольшим бандам грабителей. Именовались они «пристаносодержателями». Выявлению одного из подобных лиц и посвящено специальное дело Шуйского уездного суда.
Эта история началась с обычного заявления, которое 30 сентября 1785 г. получил дворянский заседатель Шуйского уездного суда, капитан Е.М. Овцын. Ивановский крестьянин М.И. Лоскутов сообщал ему, что еще 30 августа был ограблен «незнаемо какими воровскими людьми» во время дороги из Москвы в с. Иваново на третьей версте от Золотниковской пустыни «на пустынском лесу». Нападавшие (11 чел.) отобрали у него «немалое число денег и товару». А теперь Лоскутов узнал, что крестьянин д. Желтоносова помещика К.П. Завесова Иван Федорович Селянин (Королек) «чинит разбойникам в доме своем пристань». По мнению Лоскутова, именно в доме Селялина и должен был находиться потерянный им товар.
В ту же ночь Овцын с «погонными людьми» нагрянул в Желтоносово с обыском (ныне это — деревня Богданихского сельского поселения). Но ничего подозрительного в доме обнаружено не было – «приличного ничего и пожитков не сыскано». Впрочем, без последствий визит не остался – сосед Федорова Кирилл Семенов, крестьянин той же деревни, принадлежавший помещице А.М. Сабуровой, объявил обыскной коллегии, что 14 сентября у Федорова «были незнаемо какие люди», которые вели себя весьма вольно: «напившися пьяные, из окошек неоднократно стреляли из ружей». О неспокойной компании он получил сведения от крестьянки той же деревни Матрены Никитиной, которой их конфиденциально сообщила работница Селянина, 50-летняя Улита Ларионова, явившись к соседке за огнем. По ее словам, к хозяину ночью явились трое незнакомых людей, которых она приняла за разбойников.
Семенов немедленно направился к местному сотскому П.Д. Исакову (выборному из крестьянского общества, исполнявшему низшие полицейские обязанности) – крестьянину д. Захарьина помещика П.Ю. Лермонтова (деда знаменитого поэта). Но сотский от решительных действий отказался, завив, что «ему ловить тех разбойников не с кем».
Все действующие лица этой запутанной истории были доставлены в земский суд. На допросах начали выясняться дополнительные подробности. Семенов припомнил четвертого «разбойника», виденного им вместе с троими незнакомцами – им оказался крестьянин д. Новой В.Н. Кашин. Никитина показания подтвердила, заметив лишь, что слова «разбойники» от Ларионовой не слышала. Работница Федорова также от своих слов не отказалась – к ее хозяину якобы являлись «в ночи» трое незнакомцев и находились у него весь следующий день. А вот сотский настаивал, что сообщений о подозрительных лицах не получал. По словам же самого Селянина «никакие воровские люди с ружьями» к нему никогда не являлись, а 14 числа в гостях у него были двоюродные братья – крестьяне д. Лобанихи Яков Алексеев и Андрей Васильев. Оба фигуранта также были допрошены и подтвердили, что 14 сентября действительно гостили у Андреева, причем других людей в доме не было и никакой стрельбы братья не устраивали.
8 октября арестованные были отосланы в уездный суд и на допросе 17 октября «утвердились на прежних показаниях». Скорректировал их один Семенов, который вспомнил, что действительно не объявлял сотскому о «разбойниках» – направился было к нему, но по дороге передумал, вознамерившись самостоятельно «о том кому надлежит объявить».
На этом расследование должно было и закончится. Новый виток ему придал обыск в доме крестьянина д. Желтоносово Василия Матвеева. Он был проведен по заявлению того же М.И. Лоскутова от 13 октября, в котором ивановский крестьянин указывал, что «ныне в лицо признать может» в числе нападавших Матвеева с его сыном Дмитрием. Очевидно, приметил их Лоскутов во время визита с «обыскной коллегией» для обыска дома Селянина. В ходе обыска, в доме подозреваемого было обнаружено ружье с пороховой лядункой (сумка для боевых припасов). Но главной уликой оказалось письмо, адресованное сыном Матвея, Дмитрием Васильевым уже находившемуся под стражей Селянину, также найденное при обыске. Текст его весьма красноречив:
«Братцу моему Ивану Федоровичу в бедноте нижайше кланяюсь. Я тебе приказываю по делу твоему в суде – не моги никакого человека ни малой безделицей к себе приплетать, для того – хоша ты и то подумаешь, что де я не один согрешил, и то про себя рассуди: тебе ни от кого пришло, ни от товарищев, а хоша ты кого к себе и позовешь, только тебе больше ответу прибудет. А ты как покажешь, в том и состоишь, только я тебе наказываю – в том и устои, что покажешь в первом допросе, и в каждом допросе показывай те же речи, не переменяй ни одной речи, то тебе и на пользу будет. А естли ты хоша единое слово первого допросу не так скажешь, то тебе тяжелей будет, а товарищев хотя одного к себе приплетешь, то и многие будут. А против одного тебе злодея Кирилла отвечать можно, если тебя работница чем не обнесет. А показывай, что в моем доме не бывало никаких людей, кроме тех, что по ближности, которые есть холостые ребята, ходят мимо нас на гулянку, из оных которой пошел на гулянку и по меня зайдет, только за собой и знаю, в том и устои».
Столь подробная инструкция свидетельствует о неопытности Селянина, которому буквально по пунктам расписывалась методика поведения на допросах. Одновременно этот документ указывает на богатый криминальный опыт автора – практика XVIII в. действительно предписывала рассматривать любое отступление от первоначальных показаний, как свидетельство злонамеренности свидетеля. Доверие к нему в подобном случае резко падало. Автор письма убеждал, что любые показания против «товарищев» позволят следствию раскрутить «клубок» до конца и фатальным образом скажутся на судьбе самого Селянина. Показания же «злодея Кирилла» при молчании работницы Ульяны Ларионовой опасности для него не представляли. Письмо однозначно свидетельствовало о виновности обоих его фигурантов. Интересно, что содержания его адресат узнать так и не смог, хотя жена Селянина Екатерина Кузьмина по просьбе Дмитрия Васильева доставила письмо супругу. Она передала его мужу в тюремных сенях, чтобы Иван, грамоте не обученный «дал его кому прочесть». Такого человека в тюрьме не было, и Селянин отдал письмо обратно «тайным образом, не казавши никому». Вот так оно и оказалось вновь в доме Матвеева.
60-летний Матвеев вел себя на допросах в полном соответствии с собственными рекомендациями – участие в разбое «на пустынском лесу» полностью отрицал. 30 августа он якобы находился в собственном доме, что могли подтвердить все соседи. Никаких «воров, разбойников, беглых рекрут, людей и крестьян» он никогда у себя не принимал и подобных «пристаносодержателей» не знал. Ружье же получил от ивановского крестьянина П.И. Мельникова шесть лет назад за долг. Прежний хозяин его умер четыре года назад, а подтвердить этот факт мог его брат Никита Иванович. Порховую лядунку он якобы нашел десять лет назад во время поездки в Муром на дороге у с. Булатникова.
Его 29-летний сын утверждал, что в день ограбления находился в своей деревне «в масленном доме для битья льяного масла». Ружье, по его словам, было получено отцом за долг у ивановского крестьянина десять лет назад. После смерти прежнего хозяина, его брат явился к Матвееву, предлагая выплатить долг и отдать ему ружье, но сделка так и не состоялась. Письмо Селянину действительно написал он, но с единственной целью – не допустить привлечения последним к следствию своих родственников (сам он являлся троюродным боратом обвиняемого по матери).
Сомнения вызывали впрочем, не только разноречия в показаниях отца и сына относительно оружия, но и тот факт, что Дмитрий «на исповеди и у святого причастия никогда не бывал». Но наиболее весомую роль сыграли другие доказательства – прямое свидетельство Лоскутова, указавшего на Матвеева с сыном в качестве разбойников, а главное – письмо, содержание которого не допускало двоякой трактовки. Оба обвиняемых вместе с адресатом письма – И.Ф. Селяниным – 16 октября были отосланы к владимирскому генерал-губернатору гр. И.П. Салтыкову. Остальные фигуранты дела 21 и 23 октября были отосланы на места, под расписку в случае необходимости немедленно явиться в суд. Последним – 7 ноября – был отдан в вотчину главный свидетель – «злодей» Кирилл Семенов.
Обстоятельства раскрытия «разбойного притона» в д. Желтоносово свидетельствуют о бедности следственного арсенала в конце XVIII в. Главной уликой, сыгравшей решающую роль в деле, оказалось письмо, которое в этот момент должно было находиться у находившегося в тюрьме адресата. К последнему оно попало без особых проблем, вот только прочесть его он не смог, в связи с чем вернул послание обратно. Так с преступниками сыграла злую шутку излишняя предусмотрительность и грамотность, нехарактерная для обычного крестьянина XVIII в.