Я сидел на берегу озера, лениво перебирая в лапах гладкие камешки, и бросал их в воду.
Они исчезали в чёрной глубине, и лишь ненадолго на поверхности оставались зыбкие круги, но даже они вскоре растворялись в неподвижности.
Ветер стих.
Лес замер.
Не было ни движения, ни голоса, который мог бы вырвать меня из этого вязкого молчания.
И это раздражало.
— Ты ждёшь, что что-то случится?
Голос прозвучал неожиданно — хрипловатый, но лёгкий, будто его подхватила весна.
Я повернул голову.
На кувшинке, покачиваясь на воде, сидела Лягушка.
Её влажная кожа блестела в лунном свете, а глаза были круглыми, неподвижными, похожими на застывшее время.
— Я просто… — я задумался. — Мне скучно.
Лягушка мягко покачнулась на листе, будто взвешивая мои слова.
— А ты знаешь, что скука — это приглашение?
Я прищурился.
— К чему?
Она ухмыльнулась, едва заметно, одними уголками губ.
— К тому, чтобы остаться.
Я нахмурился.
— О чём ты?
Лягушка вытянула лапку и коснулась воды.
— Ты привык, что всегда есть что-то. Мысли, движение, шум. Ты заполняешь время, лишь бы не дать ему заполнять тебя.
Она снова посмотрела на меня.
— А что, если ты не можешь бежать?
Я отвёл взгляд.
Вода колыхалась, но не раскрывала глубину.
— Если перестать искать, что делать дальше, ты останешься наедине с собой.
Я почувствовал, как что-то внутри сжимается.
Лягушка наклонилась ко мне ближе, и её голос стал тише.
— И вот тогда станет действительно страшно.
Я замер.
Лес был тих.
Слишком тих.
Я почувствовал, как внутри поднимается беспокойство — тёмное, бесформенное, размытое, как отражение в воде.
— Ты думаешь, скука — это пустота. Но, может, наоборот?
Лягушка хихикнула, и её глаза сверкнули в лунном свете.
— Может, это момент, когда остаёшься только ты?
Я снова бросил камень в воду.
Круги пошли по глади, расходясь во все стороны.
Но теперь я видел их иначе.
Не как пустоту.
А как приглашение.
Я глубоко вдохнул.
И остался.