Друзья! Знаю я одну историю душещипательную, аж прослезиться можно. Случилась она в нашем районе. Про женщину одну, которая жизнь свою положила на алтарь семейного благополучия, а потом вдруг оказалась у разбитого корыта.
Да вот как-то на днях захожу я в соседний подъезд к куме – позаимствовать кастрюлю – и вижу такую картину маслом.
Стоит во дворе Татьяна Сергеевна, женщина почтенного возраста, вся зарёванная, с узелком каким-то. А рядом с ней соседки суетятся, утешают. Интересно мне стало – что за происшествие? Ну, я, конечно, человек деликатный, напролом не лезу, а так, сбоку пристроилась, слушаю.
И что же выясняется! Муженек её, Олег Петрович, человек в доме уважаемый, с виду интеллигентный, вдруг ни с того ни с сего говорит ей накануне вечером:
— Татьяна, квартира моя, и завтра тебя здесь быть не должно.
Вот так вот! Без предисловий, без подготовки. Будто на вокзале мимоходом бросил: "Платформа номер пять, не опоздайте". А ведь, милые вы мои, прожили они в браке тридцать лет! Тридцать! Это вам не шутки.
Соседка Клавдия, дама с боевым темпераментом, тут же советы даёт:
— А ты, Танечка, его скалкой бы огрела для начала, а потом бы уж спросила – чего это он такие финтифлюшки выкидывает?
А Татьяна Сергеевна только платком глаза промокает:
— Да как скалкой-то? Я его всю жизнь любила. Мы же сына вместе вырастили, Олежку-младшего. Всю квартиру своими руками обустраивали. Я каждую копеечку с получки в мебель вкладывала, шторы сама шила, обои клеила... А теперь мне говорят – уходи, и всё тут.
И знаете, что самое поразительное? Квартира-то, оказывается, на муженька записана! Татьяна Сергеевна, женщина доверчивая, в бумажках не особо понимающая, на это внимания не обращала. Думала – какая разница, чьё имя в документах, мы же одна семья!
— Дура я, дура! — всхлипнула Татьяна. — Олег тогда настоял: "На меня, говорит, оформим, так надёжнее". А я и не возражала. Кто ж знал, что жизнь такой финт выкинет?
Соседи говорят, что Олег Петрович в последнее время странный какой-то стал, глаза отводит, когда здоровается, и брюки новые купил с модным ремнём. А ещё одеколоном так поливается, что в лифте дышать нечем.
Мужика кто-то видел у станции метро с дамочкой шикарной. На каблуках таких, что того и гляди шею свернёт. И смеялись они, говорят, как голубки. Не иначе, пристала к Олегу Петровичу зараза любовная, а от неё, как известно, ни мужчинам, ни рыбам спасения нет.
Татьяна Сергеевна сначала плакала-убивалась, а потом собрала себя в кулак – стало заметно, как выпрямила спину, будто аршин проглотила:
— Ничего, — говорит. — Не пропаду. Зря, что ли, я тридцать лет на швейной фабрике отработала? Руки-то у меня золотые. Временно у подруги перекантуюсь, а там видно будет.
Потекли дни за днями, а у Татьяны Сергеевны в душе не утихает буря и смятение. Приютилась она у подруги Зинаиды, в комнатке малюсенькой, где, кроме раскладушки да табуретки, и поместиться-то негде. А подруга хоть и добрая душа, но характер имеет специфический – с самого утра начинает поучения свои выдавать:
— Говорила я тебе, Танька, что мужик твой к бабам неравнодушен! Помнишь, как он на Новый год на Верку из пятой квартиры заглядывался? А ты всё: "Олежек мой не такой, Олежек верный".
Слушает эти речи Татьяна Сергеевна и плачет втихомолку. Хоть и правда оказалась горькой, как редька, а всё ж таки тридцать лет жизни – это вам не фунт изюма! Не вычеркнешь из памяти.
Татьяна Сергеевна тут собралась с силами и решила действовать. Посоветовали ей добрые люди к адвокату сходить. Нашла она по газетке объявление – "Юридическая помощь по семейным вопросам. Недорого". Пришла в контору, а там девица молоденькая, в очках, с виду серьёзная.
— Так-так-так, — говорит юристка, бумаги перебирая. — Ситуация, конечно, неприятная, но не безнадежная. Квартира хоть и на супруга оформлена, да только по закону совместно нажитое имущество делить полагается. Особенно, когда речь о таком длительном браке идёт.
А тут ещё выяснилось такое, что хоть стой, хоть падай! Соседка Нюра, та самая, что в аптеке работает, призналась, что видела Олега Петровича с дамочкой – и не просто с дамочкой, а с Виолеттой из парикмахерской, которой отроду и тридцати нет! Вот он, корень-то зла где прорастает!
Ну, граждане, тут-то и началось самое интересное, можно сказать – настоящая баталия семейного масштаба! Явилась однажды наша Татьяна Сергеевна к бывшему гнёздышку своему, а там уже перемены – цветастые занавески в окнах новые, не те, что она руками своими шила-вышивала. И в подъезде запах духов сладких стоит – не продохнуть. Явно переместилась туда Виолетта, расфуфыренная это, как новогодняя ёлка.
Позвонила Татьяна в звонок, который сама когда-то устанавливала. Открыл Олег Петрович – в халате шёлковом, заграничном, и на лице выражение такое, будто дантист ему только что зуб выдернул без наркоза.
— Чего тебе? — спрашивает. — Мы же всё решили.
А из-за спины его выглядывает эта самая Виолетта – глазищи накрашенные, губы надутые, как у селёдки.
— Олеженька, кто там пришёл? — и голосок такой, будто ей не тридцать, а три годика.
Тут Татьяна Сергеевна достаёт из сумочки бумагу казённую:
— Вот, Олег, тебе повестка. В суд явиться извольте. Будем квартиру делить по-честному.
У Олега Петровича физиономия сразу переменилась – из багровой стала белой, как простыня в больнице казённой.
— Какой ещё суд? Ты в своём уме? Там моё имя в документах! А твоего и близко нет!
А Татьяна – ему встречный вопрос, да такой, что у меня даже уши заалели, когда мне эту историю пересказывали:
— А не боишься, Олег Петрович, что я про левые твои доходы на фирме расскажу? Которые ты от налоговой прятал, а я тебе помогала конвертики считать?
Тут Виолетта, которая до этого мышкой молчала, вдруг насторожилась, глазками захлопала:
— Какие ещё левые доходы, Олежек? Ты же говорил, что у нас для свадьбы всё честно заработано!
Ох и сцена была, я вам скажу! По двору потом ещё неделю слухи ходили, как Олег Петрович выкручивался – и перед Виолеттой, и перед Татьяной.
А через день состоялся суд. Сидит Татьяна Сергеевна, как курица на насесте, волнуется. А рядом адвокатша эта молоденькая, папочкой машет. С другой стороны – Олег Петрович угрюмый, без своей Виолетты, и адвокат солидный, в костюме дорогом.
И вот ведь какая штука приключилась! Выходит Зинаида – подруга Татьянина, и как начнёт рассказывать, как Татьяна полы в квартире ламинатом сама выкладывала, пока муж на рыбалке прохлаждался! Как на кухне сама плитку клеила! Как бабушкино колечко золотое продала, чтобы на шкаф в прихожую денег добавить!
И тут судья – женщина строгая, в очках – спрашивает Олега Петровича:
— А что же вы, гражданин, отрицаете вклад супруги в общее имущество? Тридцать лет вместе прожили, а теперь утверждаете, что квартира только ваша?
Олег Петрович тут побагровел, а ответить-то и нечего!
И вышло, граждане, дело-то совсем не так, как Олег Петрович себе рисовал в фантазиях своих романтических! Суд-то, вникнув во все перипетии и выслушав свидетелей, вынес решение ошеломительное. Постановил: квартиру считать совместно нажитым имуществом, невзирая на то, что документы на одного Олега записаны!
Половина жилплощади – Татьяне Сергеевне! Вот тебе и по справедливости!
Олег Петрович стоял с лицом таким, будто лимон целиком проглотил. А когда домой вернулся, его ждал ещё один сюрприз неприятный. Виолетта, узнав про решение судебное и сообразив, что богатства обещанного не видать как своих ушей, собрала манатки свои кремовые-парфюмерные и была такова! Нет, не готова оказалась красотка разделить с возлюбленным половину квартиры вместо целой!
Татьяна Сергеевна же, получив по суду свою долю законную, долго думать не стала. Продала её, да выгодно! И купила себе квартирку маленькую, но уютную, в новостройке на окраине. С балкончиком, где теперь герань разводит. И знаете что? Расцвела женщина! Волосы покрасила, одёжку новую справила.
А Олег Петрович? Сидит теперь один в половине своей, словно кукушка в часах испорченных. Виолетты след простыл. Встретила его недавно соседка Клавдия в магазине – говорит, осунулся мужик, глаза потухшие, и рубашка мятая. Видать, некому погладить.
Так-то, граждане. Вот вам и урок наглядный – не плюй в колодец, из которого тридцать лет водицу пил! И запомните: даже если подпись ваша на бумажке красуется, но вложен в жильё труд общий – по справедливости и делить придётся!