Катя и Миша поженились два года назад. Свадьба была скромной, но душевной — в небольшом кафе на окраине города, где стены украшали бумажные гирлянды, а столы ломились от домашних салатов и шампанского. Катя тогда была в белом платье с кружевными рукавами, которое подчёркивало её стройную фигуру, а Миша, высокий и худощавый, в слегка тесном костюме, смотрел на неё с восторгом. Они танцевали под старые песни, смеялись с друзьями, фотографировались на фоне шариков. Первые месяцы после свадьбы прошли как в мечте: они сняли маленькую двушку с потёртым линолеумом и скрипучей кроватью, вместе готовили ужин — Катя резала овощи, а Миша жарил мясо, — смотрели сериалы, прижавшись друг к другу на диване, планировали будущее. Катя работала воспитательницей в детском саду, Миша — менеджером в автосалоне. Они мечтали о детях, о доме с садом, о собаке, которую назовут Барон. Но со временем сказка начала трещать по швам.
Через год после свадьбы Катя заметила перемены в Мише. Он стал возвращаться с работы позже, бросал сумку в коридоре с тяжёлым вздохом, молча садился за стол и ждал, пока она подаст ужин. Сначала она думала, что это усталость — продажи в салоне упали, начальник давил, и Миша часто ворчал: "Клиенты достали, одни придурки." Катя жалела его, готовила его любимые котлеты, слушала его жалобы, гладила по плечу. Но вскоре он начал придираться к ней. Однажды вечером, когда она поставила перед ним тарелку с картошкой и мясом, он отодвинул её с гримасой: "Катя, ты что, не можешь нормально готовить? Всё жирное, посмотри на себя — уже на десять кило потолстела." Катя замерла, её пальцы сжали край фартука, щёки вспыхнули. Она действительно поправилась — после свадьбы перестала ходить в спортзал, где раньше занималась пилатесом два раза в неделю, да и дома они стали чаще заказывать пиццу, покупать пирожки и сладости. Но слова Миши ударили, как пощёчина.
С тех пор его замечания вошли в привычку. Утром, когда она собиралась на работу, натягивая джинсы, он фыркал: "Может, что-то посвободнее наденешь? Эти уже трещат по швам." Вечером, если она сидела с книгой или вязала шарф, он бросал: "Лучше бы спортом занялась, а не сидела тут, как тётка." Катя пыталась отшучиваться, говорить: "Ну, я же не модель," но внутри всё сжималось от боли. Ей было двадцать восемь, и она не считала лишние килограммы трагедией — её лицо оставалось милым, с ямочками на щеках, глаза яркими, а дети в садике всё так же бежали к ней с объятиями. Она смотрела в зеркало и видела женщину, которая просто живёт, а не фотомодель из журнала. Но Миша, казалось, видел в ней только недостатки. "Ты должна радовать мужа красотой," — говорил он, открывая очередную бутылку пива, которое пил каждый вечер, сидя перед телевизором. При этом он не замечал, как сам изменился — его живот выпирал над ремнём, рубашки топорщились на пуговицах, подбородок округлился, но он отмахивался: "Для мужика это норма, а ты женщина, следи за собой."
Катя пыталась говорить с ним. Однажды, после ужина, когда он снова начал: "Ты что, опять пироги ела на работе? Скоро в дверь не пройдёшь," — она тихо сказала: "Миша, я не железная. И ты тоже не тот, что раньше. Может, нам вместе заняться собой?" Он рассмеялся, хлопнув себя по животу так, что пиво плеснуло на стол: "Мне и так нормально, я мужик, а тебе надо, чтобы я тобой гордился." Катя замолчала, её глаза заблестели от слёз, но она отвернулась, чтобы он не заметил. Она стала реже смотреть ему в глаза, реже улыбаться, а дома повисла тишина — только стук посуды на кухне да бормотание телевизора, который Миша включал громче, чтобы заглушить её молчание.
Ссоры становились чаще, а слова Миши — грубее. Он уже не просто придирался, а оскорблял. "Ты как тётка из деревни, посмотри на себя," — бросил он однажды, когда она вышла из душа в халате, вытирая мокрые волосы. Катя сорвалась: "А ты кто? Красавец с пивным брюхом, который только и делает, что меня унижает?" Он хлопнул ладонью по столу, его лицо покраснело: "Не смей мне грубить, я тебя содержу!" Это была ложь — они оба работали, делили расходы пополам, но Миша любил выставлять себя главным. Ссора перешла на крик, Катя швырнула полотенце на стул: "Ты сам себя слышишь? Я для тебя никто!" Он шагнул к ней: "Ты должна стараться, а не разлагаться тут!" Она оттолкнула его: "Уйди, я устала!" Он ушёл в спальню, хлопнув дверью, а Катя осталась на кухне, глядя на грязные тарелки, которые он даже не подумал убрать.
Каждый день становился испытанием. Катя вставала раньше, чтобы уйти на работу до того, как Миша проснётся, возвращалась позже, задерживаясь в садике с бумагами. Она любила свою работу — дети с их рисунками и песнями были её отдушиной, но дома всё рушилось. Миша приходил с работы, бросал ботинки в коридоре, включал телевизор и ждал ужина, как будто она была обязана его обслуживать. Если она отказывалась готовить, он бурчал: "Ты и это не можешь?" Катя молчала, но внутри копилась обида. Она вспоминала их первые месяцы — как он дарил ей цветы, как они смеялись, когда он сжёг яичницу, как он обнимал её, шепча: "Ты моя самая красивая." Теперь от этого остались только воспоминания.
Кульминация случилась в субботу. Катя вернулась с работы усталая — в садике был утренник, дети пели песни про осень, родители хлопали, а она бегала с реквизитом и чаем для гостей. Она хотела приготовить что-то лёгкое, может, салат, и лечь спать пораньше. Но Миша уже сидел на кухне с бутылкой пива и пачкой чипсов, крошки сыпались на стол. "Опять поздно," — буркнул он, не отрываясь от телефона, где листал видео. Катя бросила сумку на стул: "Я работала, в отличие от тебя." Он поднял глаза, его лицо покраснело: "Ты вообще кто такая, чтобы мне указывать? Посмотри на себя — жирная, ленивая, я с тобой как с обузой живу!" Катя задохнулась от злости: "Ты сам себя в зеркало видел? Ты меня унижаешь каждый день, а я молчу!" Миша встал, шагнул к ней, его голос стал громче: "Молчишь, потому что знаешь, что я прав! Ты должна стараться, а не разлагаться тут, как свинья!"
Ссора взорвалась. Катя кричала, что он эгоист, что она устала быть его мишенью, Миша орал, что она его не уважает, что он женился на другой женщине, а не на "этой". Он схватил её за руку, пытаясь вытолкнуть из кухни: "Иди, приводи себя в порядок, смотреть противно!" Она вырвалась, ударила его по плечу: "Не смей меня трогать!" В этот момент раздался звонок в дверь. Оба замерли, тяжело дыша, их взгляды скрестились. Катя поправила волосы, открыла дверь — на пороге стояла её подруга Лена, невысокая, с короткими рыжими волосами, держа сумку с бутылкой вина и пирогом в фольге. "Я тут мимо шла, дай, думаю, зайду," — начала она весело, но, увидев их красные лица и разбросанные вещи, осеклась: "Ой, я не вовремя?"
Миша фыркнул, ушёл в спальню, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали, а Катя пригласила Лену войти. Они сели на кухне, открыли вино, и Катя выложила всё — про ссоры, про грубость Миши, про его слова о её весе, о том, как он слеп к себе. Лена слушала, крутя бокал в руках, её веснушки выделялись на бледной коже: "Катя, он тебя не ценит. Ты же красивая, добрая, а он слепой или придуривается." Катя горько усмехнулась: "Он думает, что я должна быть идеальной, как на свадьбе, а сам…" Она не договорила, но Лена кивнула: "Знаешь, у меня брат такой же был, пока жена его не бросила. Может, тебе тоже пора?" Катя покачала головой: "Я не хочу разводиться, я его люблю… или любила. Не знаю уже." Лена пожала её руку: "Подумай о себе. Ты заслуживаешь лучше."
Ночью, когда Лена ушла, Катя легла на диване, глядя в потолок. Она думала о том, как всё началось — как Миша встречал её с работы с букетом ромашек, как они гуляли по парку, держась за руки, как он обещал ей счастье. Но теперь она видела только его презрительный взгляд, слышала только его грубые слова. Утром она встала раньше, собрала сумку — одежду, косметику, документы, любимую книгу, — и ушла к Лене, оставив на столе записку: "Мне нужно время." Миша позвонил через час, кричал в трубку: "Ты куда делась? Вернись, я не шучу!" Катя бросила трубку, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но впервые за долгое время ощутила лёгкость.
Прошёл месяц. Катя жила у Лены, спала на раскладном диване в её маленькой квартире, устроилась на вторую работу — подрабатывала официанткой в кафе по вечерам, чтобы накопить на съём жилья. Миша звонил реже, его голос в трубке становился тише, потом звонки прекратились. Она думала, что он одумается, извинится, попросит вернуться, но вместо этого однажды получила сообщение: "Я ухожу. Квартира твоя, живи как хочешь." Катя вернулась домой — дверь была открыта, вещи Миши исчезли: его куртка, ботинки, даже его любимая кружка с логотипом автосалона. На столе лежали ключи и записка: "Прости, я был неправ." Она села на диван, держа записку, и вдруг услышала шаги за дверью. Открыв, она увидела соседку, тётю Валю, пожилую женщину с первого этажа, в халате и тапочках: "Катя, твой-то с какой-то девицей уехал, я видела утром, чемоданы тащил к машине."
Катя замерла, её пальцы сжали бумагу, потом она рассмеялась — тихо, истерично, пока слёзы не потекли по щекам. Тётя Валя добавила: "Она худенькая, как ты раньше, он ей цветы нёс, розы какие-то." Катя закрыла дверь, села на пол, глядя на пустую квартиру. Она поняла, что Миша не изменился — он просто нашёл новую "красоту", чтобы тешить своё эго, сбежал с коллегой из салона, молодой девушкой, которая недавно там устроилась. Соседка видела их в машине — он улыбался, как когда-то ей, а она хихикала, держа букет. Катя вытерла слёзы, встала, сварила себе кофе, села у окна, глядя на дождь за стеклом. Она думала, что это конец — горький, но освобождающий.
Но история получила поворот. Через неделю ей позвонил адвокат, его голос был сухим, деловым: "Екатерина Сергеевна, ваш муж подал на развод и требует половину квартиры. У него есть доказательства, что он вносил деньги за аренду с вашей карты." Катя ахнула, её сердце заколотилось. Квартира была снята на её имя ещё до свадьбы, но Миша часто переводил деньги с её счёта на хозяйку, чтобы "помочь", а потом возвращал ей наличкой. Она смотрела на записку "прости" и понимала: это не извинение, а ловушка. Он ушёл, но решил забрать с собой половину её жизни. Катя сжала кулаки, набрала Лене: "Он хочет судиться." Лена выдохнула в трубку: "Сволочь. Бери адвоката, будем драться." Катя положила трубку, глядя на своё отражение в окне — не идеальное, но своё. Она знала: это не конец, а начало войны, которую он сам развязал.