— Ленинградцы! — взволнованно кричали они. Коробейников, уже не молодой офицер, невольно плакал в эти минуты, как плакали слезами радости другие офицеры и бойцы, встретившиеся в эту историческую минуту возле села Кипень.
Статья опубликована в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 27 февраля 1944 г., воскресенье:
Воронья гора
Одно время могло казаться, что самое трудное — это пробить брешь в долговременной и глубоко эшелонированной обороне, а как только оборона будет взломана, всё пойдет более быстрым темпом. Полковник, командир дивизии, видел дальше и глубже. Он видел и виттоловский узел, и то, что лежало за ним. Перед ним возникала вся цепь задач, усложнявшихся с каждым часом сражения. После виттоловского узла обороны, после того, как были распахнуты ворота для наступления, стали на очередь Красное Село и Дудергоф. Красное Село было связано с Дудергофом в одну систему оборонительных сооружений. Это была своеобразная крепость, ключ к которой, по сути дела, находился на Вороньей горе.
Густо покрытая лесом, крутая Воронья гора была видна отовсюду, где шло ленинградское сражение. Она высоко поднималась к небу. Топографические отметки на военных картах говорили, что она возвышается над уровнем моря более чем на 170 метров. Это — наивысшая точка всей ленинградской земли. Отсюда немцы хорошо видели Ленинград. Командуя над местностью, этот лесистый пик был ключом к красносельским и ропшинским позициям немцев. На Вороньей горе немцы оборудовали сеть наблюдательных пунктов, втащили сюда тяжелые орудия.
Бой шел уже в Красном Селе и соседних военных лагерях. Но прочно овладеть этой крепостью немцев без решительного штурма Вороньей горы было невозможно. Нависая с юга, она угрожала нашим войскам. Наступательный маневр был по-прежнему стремителен: войска одновременно вели бой за Красное Село и прорывались к Вороньей горе. Немцы думали остановить движение русских водой. Они взорвали плотины, соединяющие озера. Хлынувшая вода должна была разъединить и приостановить наступающих. Но было уже поздно. Бой шел в Красном Селе, бой приближался к Дудергофу.
Полковник, думая над решением последующей задачи, связанной с овладением Дудергофом, выделял как основную ударную силу полк Афанасьева. Надо полагать, что полковник вряд ли высказал бы вслух свою привязанность именно к этому полку. Но когда остро встал вопрос о борьбе за Воронью гору, как-то само собою вышло, что в замысле командира решающее дело выпало на долю афанасьевского полка.
Весь этот, полк — его солдаты, офицеры — был связан с жизнью блокированного Ленинграда. Он назывался Ленинградским полком и имел свою благородную историю: его создали в 1918 году путиловские рабочие. Знамя путиловцев всегда было с полком. Старое рабочее знамя развертывалось и в Синявинских болотах, и под Шлиссельбургом, и на Пулковских высотах.
...Взять Воронью гору ударом в лоб нечего было и думать — это стоило бы больших усилий и потерь. Трудно, очень трудно было совершить и обходный маневр, пробиваясь через немецкие укрепления, окружающие Воронью гору. Но чем больше думал полковник над практическим решением поставленной задачи, тем сильнее он убеждался, что обходное движение будет, пожалуй, наиболее разумным.
Нацеливаясь на Дудергоф, полковник связывал эту свою частную задачу с общей идеей и ходом наступления. Обходный маневр, если его искусно провести, открывал широкие перспективы. Падение Вороньей горы благотворно повлияло бы на действия соседей, штурмующих красносельскую крепость немцев. Клин, вбитый с Пулковских высот, рассекал красносельскую группировку немцев. Он имел тенденцию всё глубже устремляться вперед, навстречу наступающим с запада «малоземельцам».
В своем белом халате, надетом на полушубок, полковник напоминал хирурга, мысленно решающего вопрос об оперативном вмешательстве. Откинув полы халата и быстрым жестом подтянув рукава, он долго изучал карту. Его сжатые кулаки лежали на зеленом поле километровки. Командир полка, стоявший рядом, словно прикидывая в уме, что можно сделать и что ждет его на пути к Дудергофу, осторожно сказал вслух:
— А если...
Но он тут же пожалел, что вымолвил это слово.
— Если, если!.. — резко прервал его полковник. Он выпрямился, притянул к себе командира полка и по-другому, более мягко и терпеливо, сказал ему:
— Пойми, ведь вся дорога к Вороньей горе выстлана этими ехидными «если». Всё наше с тобой искусство — обойти эти чёртовы «если». Обойдем их, — и тогда воронье гнездо в наших pyках.
Он с силой сжал крепкие руки, как бы что-то перемалывая в ладонях.
...Обходный маневр начинали автоматчики гвардии капитана Массальского. Массальский прекрасно знал, что немцы могли захлопнуть ворота за автоматчиками, окружить их и уничтожить. Опасность была реальная, но вместе с тем он ясно видел, что иного пути к Вороньей горе нет.
Получив задачу, Массальский коротко сказал:
— Ясно. Задачу понял. Вопросов больше не имею.
Он не имел больше вопросов к своему начальству, но много задал их самому себе. Теперь он был хозяином боя, ему нужно было решить для себя множество мелких и крупных вопросов, связанных с выбором маршрута, темпом движения, отбором людей.
Ставя, задачу, капитан вынул из полевой сумки карту и карандаш. Вместе с картой из сумки выпал маленький Томик Пушкина. В Ленинградском полку Пушкин был любимым поэтом. Один из офицеров спросил капитана:
— Как вы думаете, Пушкин бывал в Дудергофе?
— Надо думать, что бывал, — ответил капитан.—Ведь тут прямо сказочные места...
Офицеры перешли к подробному и точному плану предстоящих действий.
...С первой же минуты движения в тыл к немцам Массальский был самостоятелен. Всё зависело от его офицерской воли, от его инициативы и решимости. Он провел свою роту по топкому берегу, по холодной воде в самое пекло немцев. Ему помогла темнота. Он начал бой с немцами, отвлекая на себя их удар. Его автоматчики подбирались вплотную к немецким штабным землянкам, сея смятение в тылу врага. Массальский смелыми, стремительными действиями прорубил узкий коридор в немецкий тыл. В этот коридор был брошен танковый десант. Десантники-автоматчики с тыла и Ленинградский полк с фронта штурмом пошли на Воронью гору.
Капитан Массальский был трижды ранен. Он дал унести себя в санитарный батальон только тогда, когда его заверили, что Воронья гора скоро будет нашей. Он коснулся губами снега: страшно мучила жажда. Закрыв глаза, он беспокойно заворочался: где полевая сумка? Всё было с ним. Его подняли на темно-зеленых носилках. Небо нагнулось над ним. Он улыбнулся, вспомнив слова поэта: «Победа! Сердцу сладкий час...»
...Вот она, Воронья гора! Казалось, и на деревьях лежал налет боя. Пахло гарью и порохом. Снег почернел и дымился. Еще шел бой, а на огневых позициях немцев уже появились наши артиллеристы. Они Пытливо осматривали свои бывшие цели. Их интересовало всё — результат стрельбы, количество воронок, точность попаданий. Это был один из заключительных этапов их научной работы по уничтожению вражеской артиллерии, производившей обстрел Ленинграда. Они шли по горячим следам сражения, фотографируя пушки, мортиры и гаубицы.
Вот цель № 206. Это 210-мм. орудие с длинным желтым стволом и огромным лафетом. Снаряд попал в казенную часть орудия, разворотив весь затвор. Больше двадцати воронок расположилось совсем близко от пушки. Начисто снесен бруствер защитной обваловки. Один осколок попал в середину большого фанерного щита, на котором масляной краской нанесены данные для стрельбы по городу. Вот цель № 281. Два 220-мм. орудия. Они тоже подбиты. Рядом с ними — большие штабеля снарядов. Батареи врага, обстреливавшие Ленинград, не имели недостатка в боеприпасах.
В полевой сумке убитого немца — большая панорама Ленинграда. От очертаний Исаакиевского собора, Адмиралтейской иглы, корпусов Путиловского завода, здания Академии художеств, Горного института тянется пунктир. Над ним — цифры точно высчитанных дистанций с переводом в прицельные данные для разных систем. Тут же — таблица с поправками на ветер, атмосферные условия, разгар канала ствола. Наши офицеры увидели немецкие осадные орудия, закопанные в землю. Военный глаз подметил такую деталь: орудия были без транспортных средств. Столь велика была уверенность немцев в своей силе! В ходе сражения, особенно с прорывом немецкой обороны, с выходом войск на вражеские коммуникации, главной пружиной действии был маневр. Идея маневра, пронизывающая общий замысел фронтовой операции, проявлялась и в обходных движениях батальонов, полков, дивизий. Черты маневра всё резче выделялись с каждым днем наступления.
Боязнь окружения и уничтожения разъедала силу немецких войск под Ленинградом, лишала их командование уверенности и спокойствия. Трещина в железном поясе немецкой обороны становилась трещиной в сознании. Воля русских давила: обходные движения и фланговые удары парализовали мысль. Характерная деталь: в приказах немецких генералов и офицеров этих дней мы встречаем больше заклинаний, чем здравого военного смысла. Армия, которая два года тому назад пришла на берега Невы и обложила Ленинград, армия, которой немецкие генералы сказали: — «Помните, вы обороняете последний кусок великорусской территории», — вдруг дрогнула и зашаталась.
Еще упорно защищались немецкие солдаты; еще издавались приказы — ни шагу назад! ,— но все внутренние стремления вражеского командования уже имели одну цель: избегнуть окружения. В ленинградской битве участвовали не только люди и военная техника. Превосходство сил создавалось еще борьбой идей, военной мыслью. Анализ действий немцев показывает, что в решающие минуты боя, даже там, где имелась возможность попытаться срезать наш клин, они не предпринимали активных действий. На маневр они не могли ответить маневром. И это только разжигало аппетит наших офицеров к маневренной тактике боя.
В то самое время, когда гвардейцы обтекали Воронью гору, у Красного Села шли приготовления к широкому маневру наших танков. В 17 часов танкисты получили приказ войти в прорыв. Их машины скрытно сосредоточились под самым носом немцев. Только общее замешательство, которое царило у тех в красносельской крепости, позволило танкистам так быстро подойти вплотную к реке Дудергофке. Плотины, ранее взорванные немцами, открыли дорогу воде, которая на 70 сантиметров залила железнодорожное полотно и шоссе — все подступы к Красному Селу с востока. Саперы укладывали бревна и поверх них землю в мешках, наскоро строя переправы. Внушительной силы огневой налет наших гвардейских минометов открыл дорогу танкам. Машины с хода брали крутой берег Дудергофки и, расчищая себе путь огнем, пробивались на ропшинское шоссе.
В одном из командирских танков, снабженном походной рацией, находился офицер связи — подполковник Коробейников. Когда все танки вышли на шоссе, Коробейников открыл люк своей машины. Он оглянулся назад и невольно залюбовался. Машины двигались кильватерной колонной, растянувшись длинной черной змеёй. Они шли на большой скорости, окаймляя себя огнем справа и слева. Всё, что попадалось на их пути, они подминали под себя. Большой немецкий обоз не успел свернуть в сторону и был раздавлен неожиданно надвинувшейся на него из темноты лавиной танков.
Пробиваясь глубоко в тыл немцев, танкисты не завязывали мелких боев, а только наносили удары с хода, попутно. Главное было в том, чтобы совершить ночной марш, перерезать немецкие -коммуникации и выйти на условный рубеж соединения с «малоземельцами». Сея вокруг себя панику, танки должны были двигаться только вперед. В одном селе они сравняли с землей два дома, в которых кутило немецкое офицерство, считавшее себя в безопасности. В другом селе им повстречались два дивизиона вражеских самоходных пушек. Как выяснилось позже из показаний пленного, эти два дивизиона шли на выручку к своим в Красное Село. Узкая деревенская улица была забита пушками и большими транспортными автомобилями. Танки накрыли всю эту технику огнем, превратили ее в железное месиво. Наполняя гулом ночную тьму, они двинулись дальше.
Подполковник Коробейников сидел на броне машины и напряженно всматривался в темноту. Он увидел взлетевшие в небо ракеты — одну зеленую и две белых — и вздрогнул от радости. Это был условный сигнал «малоземельцев». Они, вероятно, услышали шум моторов и дали о себе знать.
Головные машины остановились. Сначала, как полагается, разведчики обеих сторон прощупали друг друга: свои или не свои? Всё было в порядке. Включенные фары машин выхватили из темноты бегущих навстречу «малоземельцев».
— Ленинградцы! — взволнованно кричали они.
Танкисты приветствовали их с машин:
— «Малоземельцам» ура!
Бойцы-малоземельцы обнимали танкистов. Коробейников, уже не молодой офицер, невольно плакал в эти минуты, как плакали слезами радости другие офицеры и бойцы, встретившиеся в эту историческую минуту возле села Кипень.
Коробейников поспешил в свою машину. Он передал в штаб по радио два слова:
— Ястреб соединился!
Радист перешел на прием. Подполковника просили снова передать свое сообщение. Он засмеялся: «Боятся сразу поверить». И хотя это было сообщение огромной важности — клещи сомкнулись, — но, экономя энергию, подполковник снова скупо положил: "Ястреб соединился"...
Из штаба ему сообщили номер квитанции принятой радиограммы. Теперь он был спокоен. Он посмотрел на часы. Было 23 часа 05 минут. С этого момента ленинградская битва вступила в новую фазу. (Б. ГАЛИН. Н. ДЕНИСОВ).
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.