Я стою почти голый. Холод снега пронзает кожу, будто тысячи игл впиваются в ступни. Ноги медленно тонут в рыхлой массе. Вокруг — непроглядная тьма, живая и плотная, обволакивающая со всех сторон. Дрожь начинается в пальцах, поднимается к коленям, растекается по телу волной. Руки начинают трястись, дыхание сбивается. Пытаюсь вдохнуть — воздух не проходит. Падаю на колени, чувствуя, как снег обжигает кожу.
Над землёй замерла огромная луна — пугающая, неестественная. Она растёт, заполняя собой всё и кажется сейчас меня просто раздавит. Ещё одна попытка вдохнуть… И я просыпаюсь.
Пустая комната. Сердце колотится. В голове — обрывки сна, слишком реального. Чувство вины, тяжёлое и невысказанное, остаётся со мной. Оно — как тень, напоминающая о трагедии, которую не смог предотвратить.
"Ну, что, Александр Петрович, мне нужно идти», — обращаюсь к руководителю. Он подходит, по-отцовски обнимает, жмёт руку. "Мы тут собрали…"— чувствуется, что ищет слова. — "Держитесь. Выходи на работу, когда сможешь". Протягивает конверт.
Морозный воздух бьёт в лицо. Поёживаюсь — то ли от холода, то ли от нахлынувших чувств. Напротив стоит знакомая машина дяди Серёжи. Из приоткрытого окна струится сигаретный дым. "Спасибо, что приехали", — говорю. Он молча жмёт руку.
По дороге вглядываюсь в мелькающие огни. Часы показывают почти четыре, когда мы прибываем. " Да много времени ушло чтобы заехать и купить необходимое, ворчу про себя"
Сумерки сгущаются, окрашивая небо в свинцовый цвет.
Забираю с заднего сиденья пакет с детскими вещами и крошечный гроб. «Пойти с тобой?» — спрашивает дядя Серёжа. Качаю головой: «Нет..Нет. Мне нужно пройти этот путь самому».
Морг встречает ледяной тишиной. Сотрудник в выцветшем халате проверяет документы, указывает на скамейку. Сижу, нервно перебирая шапку в руках. Шаги в коридоре гулкие, как удары сердца. "Сейчас я её увижу", — проносится в голове.
Вместо розового конверта из роддома — деревянная коробочка. Вместо первого крика — тишина. Моя девочка… Ангелина. Розовая пелёнка, лицо будто из воска, ресницы, припорошенные инеем. Губы, похожие на лепестки, словно шепчут: «Папа…»
Всю дорогу сжимаю гроб на коленях. Вопросы бьются в висках: "Почему? Почему она? Как жить дальше?"
Родители встречают на пороге. Лица мамы и тёщи изломаны горем. Отец поседел за ночь.Тесть глянул, что-то пробурчал под нос и вышел покурить. Молча обнимаемся — в этом объятии растворяются все слова.
«Как там Таня?» — спрашивают почти хором. «Через неделю снимут швы. Если всё будет хорошо — выпишут», — отвечаю, избегая их взглядов.
- Завтра вечером, после... замолчал от не возможности сказать, это слово в слух,- поеду навешу, продолжил я.
Ночь у гроба пролетает в оцепенении. Когда опускают его в землю, что-то рвётся внутри. Кажется, вместе с ней закапывают часть моего сердца.
Почти беззвучно звучит «прости».
Гляжу на чёрный холмик, покрываемый свежим снегом. У памятника с её именем меня накрывает пустота — размером со всю вселенную. Ветер несёт обрывки детского смеха, которого никогда не будет.
"Как же плохо, что сейчас рядом нет Тани… Хотя, может, это и к лучшему?!"
-"Почти две недели прошло.
Завтра выпишут мою Татьяну из больницы"- говорю по телефону своим родителям и ложу трубку.
Я не знаю как, но я найду в себе силы и постараюсь вернуть ей свет.
Хоть каплю.
Хоть искорку.
Она вышла, прикрывая шов ладонью, будто пряча рану под пальто. В такси молча смотрела на мелькающие фонари. Дома первым делом потянулась к пинеткам на комоде — замерла, схватившись за край.
— Уберу, — бросился я, но она покачала головой:
— Оставь. Пусть... напоминает.
Ночью ворочались спиной к спине, пока она не прижалась ко мне, вцепившись в майку:
— Дышать больно. Как будто лёгкие в осколках.
Её слёзы текли мне за ворот, солёные и бесконечные.
- Я даже не увидела нашу дочку, горько сказала она всхлипывая.
Уже под утро только уже обессилив она задала вопрос: Мы вместе? Мы справимся?
- Конечно ответил я и моя Танюша проваливается в сон.
Я не могу уснуть и все гоню воспоминания которые идут по кругу не давая света надежды.
Мы справимся говорю себе утвердительно. Все будет у нас хорошо.
Горе не растворяется. Но иногда сквозь трещины в сердце пробивается тонкий лучик надежды — как первый луч после полярной ночи.
На следующее утро, пока Таня спала, я заметил, как солнце легло полосой на комод. В луче света пинетки Ангелины казались не грузом памяти, а чем-то хрупким и бесконечно дорогим — словно мостиком между прошлым и тем, что ещё может случиться. Вышел на балкон. Снег таял, обнажая промёрзшую землю.
Вечером мы сидели у окна на кухне, и Таня вдруг взяла мою руку:
— Давай посадим дерево возле нашего дома. Чтобы цвело каждую весну. Для неё. Это наверное можно сделать?
Её пальцы дрожали, но в голосе звучала твёрдость.
Ночью я впервые за долгие дни уснул без кошмаров. Перед сном мелькнуло: жизнь похожа на зиму — кажется, холод никогда не кончится, но где-то под снегом уже зреют семена. Мы больше не говорили о будущем, но когда Таня положила голову мне на плечо, я понял — мы уже начинаем его строить. Из обломков, из тишины, из этой странной смеси боли и благодарности за то, что мы всё ещё вместе.