Из записок доктора Карла Карловича Зейдлица о турецком походе 1829 года
Казармы, в которых поместился наш госпиталь, стоит на 1500 шагов к северо-востоку от Адрианополя. Каменная массивная постройка состоит из четырех корпусов, соединенных под прямыми углами таким образом, что в середине образуется двор в 600 шагов длиной и 350 шириной. По углам двора фонтаны с 12 кранами; пятый стоит перед восточным корпусом, в котором мечеть. К внешней стороне западного корпуса примыкает боковой двор, где находятся кухни и турецкая баня. В этом корпусе мы поместили своих больных.
Пол везде кирпичный; в жилых комнатах устроены вдоль стен деревянные нары на высоте 6 дюймов. В маленьких комнатах помещалось человек 20 больных, в других больше, 40-60; в иных лежало до 100 чел. Так как сена и соломы у нас не было, то вместо матрасов мы употребляли разрезанные на куски турецкие палатки; ранцы клались под голову вместо подушек, а одеялами служили шинели.
В кухнях и в бане устроены особые водопроводы; как известно, бани в Турции нагреваются посредством труб, проходящих под полом. Здесь в казармах баня мраморная и отличается своим изящным устройством.
Казалось, лучше подобного помещения для больных нельзя было и найти, в местности, где нет деревень. Но к несчастью везде было невообразимо грязно; отхожие места, которых было множество, заражали воздух зловонием. В большей части окон не было стекол; иные были даже без рам; ни одна дверь не затворялась плотно. Никто не ожидал, что придется тут провести осень, а еще менее зиму, потому и не позаботились о необходимых поправках; когда же, наконец решено было, что больные зазимуют тут, уже было поздно.
Самое большое зло составляли неудобные отхожие места, не имевшие стока и которые нельзя было чистить. Они были неудобны и для здоровых; для больных же, еле державшихся на ногах, никуда не годились. Между тем, у нас было 5000 больных, из которых половина страдала дизентерией, и хотя 50 человек рабочих постоянно заняты были уборкой нечистот, все-таки в короткое время вся казарма заразилась отвратительнейшим запахом.
В довершение бед, осенью потекло с окон и с потолка, и в нижнем этаже земляная настилка под полом превратилась в болото. Сквозь двери и окна проникал холод и свободно разгуливал по нетопленным комнатам. Всего этого, было более чем достаточно, для появления чумы, при первом возможном случае.
Три месяца прожили мы таким образом. Больные наши большей частью страдали поносами, дизентериями, лихорадками, водянками и вообще болезнями брюшных органов. Лихорадки обыкновенно оказывались смертельны, особенно же когда в октябре они начали появляться в сопровождении дизентерии. Во всей армии, может быть, было человек 500, избежавших этой болезни, да и из этих счастливцев, многие, вдруг заболевали тем же, по возвращения в Россию, и в таком случае болезнь принимала упорный характер, так что следы ее долго еще гибельно отзывались на многих, побывавших в Турции (1829).
Конечно, при отдельных случаях заболеваний, врачебная наука в соединении с хорошим уходом могла еще облегчить страдание и даже спасти жизнь, но когда эпидемия постигает целую армию, и больные сотнями скучены в одном госпитале, тогда перед злом бессильны всякие средства. Тут дело не в лекарствах, а в уходе за больными, чувствующими страшную слабость, равнодушие к жизни, и притом требующими постоянного поддержания чистоты вокруг себя.
Тут необходимо иметь почти столько же прислуги, сколько больных, и огромный запас белья; необходимо, чтоб воздух беспрестанно очищался, чтоб не скоплялись ни испарения, ни нечистоты, а при таком громадном количестве больных никакие дезинфекционные средства не могли помочь злу.
В сентябре все лихорадки, перемогающиеся и ослабляющиеся, начали переходить в дизентерию, кончавшуюся смертью; все выздоравливающее заболевали тем же. В октябре от этой болезни умерло 1300 больных, вследствие того, что в Адрианопольский госпиталь прислали из Кыркларели 1500 больных дизентерией. Я неоднократно протестовал против подобных перемещений безнадежно больных, но все напрасно: мне отвечали, что войскам приказано отступить назад с передовых позиций, и при этом, конечно, невозможно забирать с собою больных.
Из немобилизованных еще полков приходили всякий день 150-200 человек, больных дизентерией; они были так слабы, что еле-еле могли дотащиться до госпиталя. Весь октябрь месяц стояла отвратительная, сырая, холодная погода, и наши больные, не имевшие теплой одежды, жестоко страдали от холода в нетопленных комнатах. При двух или даже четырех градусах тепла они уже мёрзли, как "мухи осенью".
В лагере, от постоянных дождей, почва превратилась в болото, где ноги вязли по колено, и никакие подстилки из сена или камыша не могли защитить от сырости в палатках. Отсутствие тёплого ночлега и бань были самым чувствительным лишением для наших солдат. Сапог они не снимали ни днем, ни ночью, так сильно у них болели пальцы на ногах и лодыжки; когда же, наконец, 16-го октября был сделан осмотр, мы были поражены: на пальцах была гангрена, и это не у одного или двух, а у 20-ти или 30-ти человек; и так всякий день.
То же самое явление повторилось и на больных в госпитале. Так как я насмотрелся на ужасы чумы по ту сторону Балкан, то и распорядился, чтоб поместить в отдельную комнату всех больных, у которых после лихорадки появились опухоли околоушных желез или вообще какие-нибудь нарывы. Лечение было поручено моему помощнику, штаб лекарю Леконту, и к комнате была приставлена стража.
Ему было вменено в обязанность всех вновь прибывающих больных подвергать тщательному осмотру и, при малейшем сомнительном признаке, помещать отдельно от других. В середине октября приехал к нам Иконников, под ведением которого находились, еще в 1828 году, чумные госпитали в Валахии; он прожил при нашем госпитале 5 дней, осмотрел всех больных и не нашел ни на одном признаков чумы.
Между тем в Айдосе, Ахиоле, Бургасе, везде неудержимо свирепствовала чума, и нельзя было далее надеяться, что зло минует большой Адрианопольский госпиталь. Беспорядки в хозяйственной части управления дошли до такой степени, что я стал просить доктора Витта об увольнении, потому что сил наших не хватало более: на 5000 больных было 28 докторов. Но Витт, хлопоча сам об отставке, никак не хотел отпустить меня, я продолжал настаивать.
Тогда от Дибича пришло мне приказание "ехать в Константинополь с чрезвычайным послом нашим, графом Орловым". 29-го октября сложил я с себя звание и тяжелую ответственность главного доктора и передал все в руки своего товарища Леконта. Мирный договор с турками был, наконец, заключен, и войска получили приказ "отправляться на зимние квартиры в Бургас".
Транспортировать больных, по испортившимся вконец дорогам, было невозможно: в Адрианополе, в тех же заражённых казармах, осталось 4700 больных и 400 человек больничных служителей под защитой одного батальона 36-го егерского полка, с тем, чтоб, по мере выздоровления или же весной переправить их в Бургас.
В декабре было отослано в полки около 300 выздоровевших, да 6 мая 1830 года еще 170 человек больных, и человек 400 здоровых отправлено в Бургас. Вот какова сила всякой заразной болезни. Даль (Владимир Иванович) получил приказ сопровождать генерала Ридигера в Бухарест, Паукера перевели в летучий госпиталь при Главной квартире, отправлявшейся в Бургас.
Такими образом судьба разорвала наши медицинский кружок! Жалко было расставаться, но мы рады были уехать.
Отъезд Орлова в Константинополь, а также и переезд Главной квартиры в Бургас были отложены до 8 ноября, так как ждали передачи крепости Журжи или, может быть, приезда посланника Бутенева.
8 ноября утром приехал я в город в своей повозке с денщиком и багажом. Я обещал капитану Коцебу (Павел Евстафьевич) захватить с собой его людей и вещи, но он еще не был готов. Орлов уже уехал вперед; мы же должны были ехать на Гансу, Эски-бабу, Луле-Бургас, в Родосто.
В Главной квартире сумятица была страшная: все, сломя голову, спешили выбраться из проклятого болота. Люди и лошади барахтались в грязи по колено. Крики, ругань, удары, проклятия, все мешалось в неумолкаемый гул.
Доктор Паукер добыл себе громадные болгарские сапоги и с трудом вытаскивал ноги: он был в грязи с головы до ног. Наконец, ему удалось найти местечко в аптекарском фургоне, и таким образом он доехал до Бургаса. Потом он писал мне в Константинополь, что они ехали 140 верст 23 дня!
Наконец, в 11 часов, выехал и я со своим караваном, состоявшим из повозки, 4 денщиков, одного грека-погонщика (суруджи) и 9 лошадей. В дорогу я купил себе турецкий кожаный, дорожный мешок, сахару и баранины. Целый час ехали мы по сквернейшему шоссе в южной низкой части города, наконец выехали на песчаную дорогу, в одном месте представлявшую сплошную, громадную лужу. Я благополучно проехал верхом, но моего Трофима угораздило попасть в яму: лошади ни с места.
Мимо проезжал караван турок на буйволах; я был готов заплатить какие угодно деньги, лишь бы только вылезть из лужи, но они даже и не отвечали на мои предложения и проехали мимо. Наконец, небо сжалилось над нами и послало на выручку трех молодцов-болгар, которые, вняв моим уговорам, вошли в воду, разгрузили повозку и с помощью моей прислуги вытащили экипаж из ямы.
Жалко мне было Трофима, у которого только два дня тому назад прекратилась лихорадка, а теперь ему пришлось ради совершенного излечения простоять целый час в воде. Наконец мы тронулись вперед.
Через 5 верст новое препятствие. Турки, отступая, уничтожили мост через реку. Правда, в одном месте тут был брод, но от дождей вода так поднялась, что и думать об этом было нельзя. С того берега русский солдат закричал нам, чтобы "мы не пробовали, потому что тут недавно провалилась коляска его барина и с лошадьми, и до сих пор лежит на дне реки". Пришлось искать другой переправы повыше; наконец нашелся мост, и мы благополучно переехали на другой берег.
Однако мы сделали крюк и потеряли два часа; уже стемнело, а до Гафсы еще оставалось 12 верст, по крайней мере, на три часа. Дорога шла по глиняному грунту, совершенно размякшему от дождей, лошади совсем измучились, тем более что они ничего не ели с 5 часов утра. Немудрено, что через полчаса мы опять встали. На этот раз положение наше было действительно критическое: темно было, хоть глаз выколи, и никакого жилья вокруг.
Между тем поднялся резкий ветер, небо заволокло снеговыми тучами. Вдруг послышался скрип немазаных колес, о, какая небесная музыка! Это ехали из Гафсы болгары в телеге, запряженной 4 волами, которых мы сейчас же сочли законной добычей, посылаемой нам самим небом. Поднялись долгие толки: болгары не понимали нас, мы не понимали болгар; наконец я наугад закричал "да" в ответ на длинную речь болгарина, в которой, мне казалось, заключался вопрос.
Тотчас же они впрягли в повозку двух волов и вытащили нас из вязкой глины. Медленным, но ровным шагом поехали мы снова, на этот раз уже с твердою уверенностью, что доберемся часа через два до ночлега. Тщетная надежда! Несчастная наша звезда все еще была над нами, хотя и за облаком. Волы, лошади и повозка, все снова очутилось в ложбине.
После многих напрасных попыток выкарабкаться оттуда, я, наконец, решился оставить двух денщиков при повозке, а с двумя другими ехать в Гафсу и оттуда прислать людей на помощь. Мы были ближе к деревне, чем я предполагал: через полчаса в темноте замелькал огонек, мы приехали в Гафсу и остановились прямо у освещённого дома, который оказался караван-сараем, гостиницей для путешественников.
Единственная жилая комната хозяйская была скорее похожа на собачью конуру, а хозяин глядел бандитом. Люди мои отправились в сарай, где уже поместились на ночь сербские купцы с товарами и лошадьми; я же вошел в комнату. Вокруг потухавшей жаровни сидело несколько человек оборванных турок, покуривали трубочки и изредка перебрасывались короткими словцами. Если бы я желал получить право присесть в этом интересном обществе, мне бы следовало тот час спросить себе кофею, так как иного яства или пития достать здесь было нельзя.
Но мне, прежде всего, нужна была помощь для моих людей и лошадей, оставшихся в луже. От турок я ничего не мог добиться, кроме "йок" (нет); тогда я обратился к сербским купцам, которые еще не спали. Один из них, говоривший по-русски, принял во мне большое участие, но сделать ничего не мог: турки ни за какие деньги не соглашались двинуться с места, говоря, что "завтра будет время, а теперь слишком холодно".
Пришлось поневоле покориться своей участи. Я вернулся в комнату и к изумлению турок выпил полдюжины чашек кофею, величиной с половину яичной скорлупы, закусывая хлебом с сыром, который мне дал Иванчич (так звали сербского купца). Кончив ужин, я растянулся на полу, но спать не мог: я беспокоился о своих людях, все время стоявших в воде, да и турки своим говором, напоминавшим хрюканье, не дали мне уснуть до 12 часов ночи. Наконец и они легли, но в 3 часа утра уже встали; я думал, идут на работу, но они опять уселись, поджав ноги, вокруг жаровни и закурили трубки. Долгой показалась мне эта ночь!
Раз 10 вставал я смотреть в окошко, не рассветает ли, наконец, но ничего не видел, кроме снега, который под 41° северной широты выпал в эту ночь. В 8 часов проснулись и купцы; я стал приставать к ним, чтоб они наняли людей и буйволов. Поднялись бесконечные переговоры; наконец один болгарин, взяв с меня 18 пиастров, решился с парой буйволов отправиться на помощь к моим людям.
Только к 9 часам собрались мы, наконец, выехать. Когда мы прибыли к злополучному месту, я увидал, что денщики мои, прождав меня довольно долго, выпрягли лошадей, отвели их на берег, задали им овса, а сами завернулись в одеяла и циновки, чтоб согреться. С торжеством въехал я в караван-сарай. Можно было бы тотчас же отправляться далее, так как лошади уже отдохнули, но мне хотелось угостить людей: я дал им бутылку рому. Через 5 минут Трофим был пьян; потом принесли мне известие, что "по дороге в Эски-бабу турки разрушили еще один мост, и что теперь нужно ждать, пока вода спадет, и тогда можно будет перебраться".
Предвиделось приятное путешествие, тем более что по дороге из Адрианополя в Луле-Бургас встречается ровно 26 больших и малых речек.
Пришлось остаться на целый день в Гафсе. Я подружился с сербскими купцами, стал ходить по другим кофейням (их всех 4), и везде-то сидела вокруг жаровни толпа лентяев, поджав ноги, с трубками в зубах и с чашкой кофею. Турецкая чашка заключает не более двух ложек, но турок пьет ее целый час. Разговор между ними шел отрывочными фразами, без споров и шуму. Холод, наступивший так неожиданно, казалось, был им не по нутру: они все твердили: "зоок, зоок" (холодно, холодно).
На другой день пришло известие, что можно перебраться через ручей. Мои спутники сейчас же собрались и уехали. Я же нанял пару буйволов в повозку; вдруг турок объявляет, что он ехать не может, потому что слишком холодно. Нечего делать, пришлось опять впрягать лошадей! Но не успели мы сделать несколько шагов, как они начали скользить и падать. Опять отправился я на поиски за буйволами. Турок не было возможности сдвинуть с места: так плотно они засели у своей жаровни; проклятые лентяи смеялись мне в глаза.
Наконец после долгих поисков и просьб, какой-то болгарин согласился за 32 пиастра провезти повозку 24 версты до Эски-бабы, так как было уже слишком поздно, чтоб отправляться в дальнее путешествие. Я поехал верхом вперед и на полдороге остановился в деревне, чтоб подождать своих. Сижу я в кофейне и спокойно ем кусок рыбы с хлебом, запивая кофеем, вдруг просовывается чья-то голова в дверь, произносит несколько слов и исчезает. В ту же минуту все посетители вскакивают с мест и бросаются вон из комнаты.
Я думал, вероятно, тот человек обругал и оскорбил все общество, но вышло иначе. Это проезжал паша Силиврийский, назначенный Адрианопольским губернатором, и захотел остановиться на минуту в кофейне, потому-то вся сволочь должна была убраться и уступить ему место. Я, конечно, не пошевелился.
Тогда он через толмача спросил, кто я, куда еду и т. д. Когда он узнал, что я доктор, тотчас же протянул мне руку, просил пощупать пульс и сказать, здоров ли он. Так как я ему дал успокоительный ответ, он тотчас же приказал хозяину подать мне чашку кофею.
Маленький круглый человечек обошелся очень милостиво с русским. В свите его находился Ибрагим-паша, недурно говоривший по-русски; он уверял, что видел меня в Варне, как я с двумя батальонами шел против Омер-Врионе. Как я ни старался его разуверить, он крепко стоял на своем. Когда высокие посетители уехали, прежний люд снова вернулся и уселся вокруг жаровни.
Между тем привели моих буйволов, и мы поехали. На дороге нам попались навстречу всадники и носильщики, составлявшие свиту паши; мы проехали мимо них, не услыхав ни одного насмешливого или обидного слова. Правда, военная свита паши была не такова, чтоб могла нанести оскорбление русскому мундиру. Вы не можете представить, что это была за сволочь!
Где те времена, когда турки были так могущественны? Сгубило их не незнание европейской военной науки, а упадок воинственного духа, а дух этот убила военная солдатская выправка новейшего времени, которую им навязали, и в которой они не видят ни смысла, ни необходимости. Они не понимают, зачем, если Аллах дал им ноги, чтоб стремительно кидаться на врага, или чтоб спасаться бегством, зачем нужно маршировать непременно в три приема, ружье заряжать во столько-то приемов, стрелять, вынимать саблю, все это известным образом, а не иначе.
Всякий раз, как является возможность свободно действовать и притом на коне, они проявляют отчаянную, безумную храбрость; например, придет какому-нибудь дэли (сумасшедшему) фантазия снести голову неприятельскому офицеру, или освободить попавшегося в плен товарища, будь это на 200-300 шагов от фронта, или вообще выказать свою храбрость, он вдруг выскакивает из рядов и мчится на врага, за ним скачут 10, 20, 30 человек, и тут не поможет ни команда, ни сигналы: они все дэли сумасшедшие!
Пеший же турок считает себя погибшим, защищается плохо и старается спастись бегством. Если иногда и случается ему упорно защищаться, то можно, наверное сказать, что он отстаивает свое оружие или туго набитый кошелек, но пользы упорного сопротивления всей массой он не признаёт. К тому же, он считает дисциплину и слепое повиновение, уничижением для себя, тем более что Коран повелевает ему на войне и в битве с гяурами неистовствовать, как его душе угодно, а дисциплина нарушает заповедь.
Константинополь, декабрь 1829 года
Что же было бы, если б мы водрузили свое знамя на стрелке Сераля, восстановили храм св. Софии, и разместили бы свои, утомленные чрезмерными трудностями похода, войска в прекрасных константинопольских казармах? Несколько дней тому назад, приехал сюда курьером из Бургаса, граф Кутайсов; он рассказывал ужасные вещи о положении наших войск, шедших из Адрианополя на зимние квартиры, а также и про больных наших, оставшихся в Адрианополе.
8-го ноября выехала из Адрианополя Главная квартира, а последние фургоны еще не прибыли в Бургас 26-го. От недостатка корма большая часть лошадей и быков пала дорогой, люди умирали от холода и изнурения; у кого еще были силы, те тащились с трудом как могли; но, пройдя несколько миль, тоже не выдерживали и падали.
Я расскажу два случая из Адрианопольский жизни, чтоб можно было судить, насколько основательны мои жалобы на то, что нам помешали продолжать наше триумфальное шествие в Константинополь. За несколько дней до моего отъезда из Адрианополя, новое управление приказало перевести из госпиталя, в так называемый карантин, 30 человек больных, на которых были найдены сомнительные признаки чумы.
Из любопытства я отправился к ним, грязь была ужасная, дождь так и поливал, а палатки для них были поставлены прямо на размокшей земле. Они принадлежали к 62 роте инвалидов, пришедшей из Бургаса. Они все померли, как только их перевели в отделение для чумных.
Комната эта находилась в нижнем этаже, была очень дурно устроена: она сделалась рассадником чумы. Глубоко соболезнуя об их участи, я пошел назад в госпиталь. У решетки, окружающей главный подъезд, сидел солдат егерского полка, накануне вечером выступившего в Бургас; он прислонился к решетке, опершись головой на левую руку. Я подошел к нему спросить, что с ним - он уже умер.
Солдаты, стоявшие на карауле, рассказывали мне, что он от изнурения не мог поспеть за полком, приполз назад, присел отдохнуть, да тут и покончил. Другой побрел дальше шагов на 200 к стене, где был разложен огонь, думал согреть окоченелые члены, но совсем замерз и теперь лежит мертвый.
Итак, первая сцена "страшной адрианопольский трагедии" разыгралась еще при мне. А тут дипломаты и тактики толкуют о том, какое счастье, что войска, наконец могли остановиться, и что этим они обязаны заключённому миру!
29-го декабря 1829 года
В прошлый четверг был концерт у австрийского посланника, барона фон Оттенфельса. С незапамятных времен "четверг" был приемным днем в этом посольстве, как вдруг, другая национальность, заявила притязания на этот же день. Из-за четверга возгорелась борьба, едва не кончившаяся дипломатическим разрывом, но тут война между Россией и Турцией отвлекла внимание враждующих и заставила их примириться. Австрия отстояла свой четверг.
Общество в Константинополе отличается таким разнообразием элементов, что хозяину и хозяйке дома довольно трудно придумать развлечение для пестрой толпы гостей. Разумеется, пестрота эта внутренняя, духовная, а отнюдь не внешняя, так как все мужчины являются в черном, только трое русских, Бахметев, Коцебу и граф Орлов, в военных мундирах сверкают, как кометы.
В своем затруднительном положении хозяйка прибегнула к отличному средству, к музыке. Г-н фон Клетцель прекрасно играет на фортепьяно и сам сочиняет, Бахметев играет на виолончели, к ним присоединили гитариста, несколько певцов и певиц, и таким образом музыки оказалось больше, чем сколько требовалось.
В концерте присутствовали "представители различных величеств", они все сидели в первом ряду кресел. Между ними особенно выделялся ростом и дородством сардинский посланник Гропалло, Геркулес, из которого можно бы выкроить, по крайней мере, двух обыкновенных дипломатов. Он сидел, погруженный в размышления, рядом с датским посланником, бароном Гюбшем, отец которого был очень богат и играл большую роль в Константинополе, к сожалению, сын не наследовал ни богатства, ни влияния отца. Он очень заботился о наших пленных в Турции, за что и получил от Государя Владимирскую звезду и 100000 пиастров в подарок.
По левую сторону от датского посланника сидел представитель Пруссии Ройер, старый, опытный дипломат: без его участия в последние двадцать лет не заключалось ни одного важного мира или трактата в Европе. Ему мы обязаны деятельным посредничеством при заключении Адрианопольского мира. С графом Орловым и его свитой он обращается очень дружески. Но зато сосед его, английский посланник Гордон, несмотря на все усилия, никак не может скрыть своего желания отправить русских куда-нибудь даже подальше Азии, хоть на северный полюс.
Он даже отрастил себе усы, когда узнал, что мы в Адрианополе, чтоб иметь более воинственный вид в случае столкновения между английским флотом и нашей небольшой эскадрой в бухте Энос.
Австрийский посланник сидел между ним и русским послом, составляя собою как бы перегородку между "бульдогом и полярным медведем". Французский посланник не приехал по болезни.
После концерта много говорили о янычарах, незадолго перед тем истреблённых Махмудом. Кажется, что граф Орлов первый заговорил о них, сравнив переворот этот, с уничтожением стрельцов Петром Великим.
В семье Орловых, как известно, существует предание об их предке-стрельце, который за свою физическую силу и нравственное мужество был помилован Царем. Он уже шел на казнь и спокойно, со связанными назад руками, подходил к плахе, возле которой лежали кучею отрубленный головы товарищей; у самой плахи лежало тело только что казнённого стрельца.
Высокий, красивый, белокурый юноша, шутя, оттолкнул ногою труп, примолвив: "пусти, товарищ!", и хотел уже положить голову, как вдруг Петр, пораженный его словами, крикнул: "Стой, довольно!". Этот Орлов был переведен в гвардию, сделался верным товарищем Царю, и с тех пор весь род их верой и правдой служит царской семье, которая в свою очередь всегда платила им милостью.
Одесский карантин, 1 июня 1830 года
30 мая, прошлого года, выехал я из Петербурга, а нынешний день снова ступил на родную землю. 2 недели тому назад, 17 (29) мая разменяны мирные ратификации. На другой день граф Орлов простился с султаном. Султан устранил всякие околичности, имел при себе одного адъютанта и секретаря и пригласил обоих военных спутников графа Орлова, Коцебу и Бахметева. Секретарь служил толмачом.
Разговор продолжался недолго. Султан снял со своего пальца драгоценный перстень и собственноручно передал его на память графу Орлову: неслыханная милость мусульманского падишаха относительно христианина. Адъютант вручил спутникам графа табакерки, осыпанные бриллиантами.
21-го мая, посольство во всем своем составе, село в большую лодку, переправилось в Буюкдере и там ожидало благоприятного ветра. В 10 часов утра, 24 мая, тяжеловесный линейный корабль "Пармен" бросил якорь. 9 дней плыли мы до Одессы. Несокрушимое убеждение, вынесенное мной из моего странствия, есть неизбежность разрушения Турции: "censeo Turciam delendam esse" (перефразировка Карфаген должен быть разрушен). Желаю дожить до того.