С предыдущими заседаниями клуба, а - соответственно - с первыми четырьмя эпизодами "РЕИНКАРНАЦИИ" можно ознакомиться, воспользовавшись нарочно для того созданным КАТАЛОГОМ АВТОРСКОЙ ПРОЗЫ "РУССКАГО РЕЗОНЕРА"
Всем утра доброго, дня хорошего, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute, или как вам угодно!
Сегодня нам предстоит узнать ещё кое-что о совершенно утопическом государственном образовании - конституционно-монархической России - глазами нового персонажа, появившегося в самом конце предыдущего эпизода. Поделюсь небольшим секретом: это герой - не последний, где-то ближе к середине лета нас будет ждать ещё одна... парочка (обозначим пока их так), которой суждено окончательно дополнить картину нашей FANTASTISCH-империи.
РЕИНКАРНАЦИЯ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Еще с детских лет, с гимназической скамьи Владимирова начали посещать тревожные мысли о том, что мир не так совершенен, каким хочет казаться, что многое в нем построено на обычной, красиво декорированной лжи, и что за милым очарованием заснеженных деревьев, бескрайних зеленых равнин и сверкающих церковных петроградских куполов кроется что-то другое – более неприглядное, смутно-тревожное, то, что люди стыдливые и совестливые обычно прячут в самых дальних закутках домов или глубоко под одеждою, так, чтобы никто не видел. Ложь, по его мнению, уже изначально крылась, например, в словах отца, с гордостью повествовавшего мальчику историю их фамилии, долгие века связанной со служением престолу и России: упоминая имена предков, он, подобно искусному мастеру, неизменно вплетал в свой рассказ и имена Орловых, Татищевых, Столыпиных и многих прочих, о которых Максим тогда еще либо не знал, либо слышал по телевидению. «Мы – столбовые дворяне!» - с гордостью говорил отец, перелистывая страницы альбомов с пожелтевшими от времени фотографическими карточками, на которых были изображены застывшие в горделивых, несколько неестественных, позах мужчины с усами и без, с бородами и без них, в пиджаках, фраках и мундирах, и дамы в пышных шляпах или без шляп, но обязательно с высокими прическами. «И что – нас теперь все должны уважать?» - спрашивал Максим, с неумолимой детской логикой пытавшийся применить слова отца к жизненным реалиям, чтобы извлечь из них хоть какую-то, желательно, немедленную пользу. «Обязательно!» - ни секунды не сомневаясь, отвечал отец, служивший долгие годы управляющим производственной частью на текстильной фабрике Палена. По его словам выходило, что Максим должен гордиться историей своей фамилии и званием, которое, хоть в обычной жизни и не давало никаких практических преимуществ, но было подобно хоругви – нести его надлежало честно и высоко поднятым над головою. Зачем это было нужно, Максим так тогда и не понял, а когда попытался в одном из начальных классов гимназии заявить новым знакомым, что он-де дворянин и относиться к нему надобно иначе, чем к остальным, его не поняли вовсе, а один – Гинцель, сын кинопродюсера – просто с издевкой спросил его: «И что с того, что дворянин? У твоего отца машина – простой семилетний «Руссо-балт», квартира у вас – трехкомнатная на Песках без прислуги, так что в нем проку – в дворянстве твоем?» Вопрос был конкретен и прост в своей формулировке как пять копеек. Будучи переадресованным отцу, он вызвал у него первоначально некоторые затруднения - Игорь Антонович задумался, затем усадил сына напротив себя и, подбирая понятные ему простые слова начал:
- Видишь ли, Максим, понятие «дворянин» в наше время - вещь иносказательная, это, скорее, некий символ. Вот, к примеру, до революции дворяне, как правило, владели землей, имениями, с этого, в основном, и жили – это было их главное и принципиальное отличие от остальных сословий. Я говорю о материальных преимуществах, хотя были еще и другие – привилегированное положение в обществе и возможность безусловного участия в ходе истории страны. После революции и гражданской войны все несколько изменилось. Земля стала собственностью государства, привилегии в значительной части своей были упразднены, дворянство стало такой же сословной составляющей общества, как и мещанство, крестьянство, как рабочие. Без земли дворянство потеряло свой практический смысл, так как потеряло то главное, чем жило столетия – землю. Те, кто смог сохранить свой капитал, стали промышленниками, фабрикантами, начали торговать. Те же, как мы, например, кто жили, только владея землей и сдавая ее в аренду крестьянству, теперь вынуждены служить – государству или по коммерческой части. Я хочу, чтобы ты понял: дворянство – это та человеческая основа, которая всегда была на слуху и на виду, лучшие его представители либо воевали за Отечество, либо честно служили престолу, их имена навсегда вписаны с историю страны – как имена наших предков.
- Не понимаю, - нахмурился Максим. – Зачем тогда, если мы так много значим для страны, у нас отняли землю? Мы же заслужили того, чтобы ее оставили…
- Здесь все значительно сложнее, - поморщился Игорь Антонович. – После революции оставить все, как было, стало решительно невозможно – это привело бы к ее неизбежному повторению. Более того, правительству необходимо было провести ряд реформ, учитывая и долги, которые надо было выплатить союзникам, оказавшим поддержку Белому делу. Они получили в долгосрочную аренду землю и недра, поскольку расплатиться с союзниками было нечем – страна лежала в руинах. Поэтому частные землевладения были отменены – эта та жертва, которую добровольно принесло дворянство на алтарь служению Отечеству во имя сохранения его независимости и его самого!
Так к Максиму пришло осознание бесполезности всего того, чем так гордился отец и что невозможно было потрогать, принести в класс или положить в сумку. То, что дворяне решили пожертвовать своим благополучием и всем, что имели, казалось ему поступком, лишенным какого-либо смысла, и, даже, более того, сделало их похожими на каких-то юродивых – те тоже не имели ничего, кроме собственной веры и обносок, их любили вообще, на расстоянии, но приближаться к ним и заговаривать брезговали. Были, правда, и другие дворяне – те, чьи имена были у всех на слуху, потому что они были близки к престолу, состояли на государственной службе или сумели каким-то образом выжить после революции, даже несмотря на то, что земли у них больше не было – это были Юсуповы, Орловы, Белосельские, Волконские, Романовы, утратившие престол, но не положение, Палены, на фабрике которых служил отец, и многие-многие другие, ставшие губернаторами, сенаторами, предпринимателями, заседавшие в Думе и в городском собрании… Это были, например, Адриановы, сын которых учился с Максимом в одной гимназии на несколько лет младше. Даже Яша Гинцель с его выступающими вперед зубами, неприятной манерой фыркать в ответ на любое замечание в свой адрес и отдыхающий каждое Рождество в Швейцарии, и каждое лето – на каких-то загадочных далеких островах с красивыми инопланетными названиями, даже он представлялся Максиму существом, недостойно выигравшим в результате жертвенного поступка дворян. Когда же, пытаясь проникнуть в суть тех далеких событий, Максим продолжил мучить отца расспросами, то выяснилось, что землю после революции отняли не у всех – церковь, к примеру, была и осталась крупнейшим землевладельцем после государства. Оказалось, что правительство пошло на это осознанно и намеренно, в тяжелые годы восстановления страны из руин призвав церковь на помощь и провозгласив православие одним из основополагающих символов национальной идеи, без которой растрепанное и озлобленное войною разношерстное население было бы тяжело примирить друг с другом. Тогда патриарх призвал русский народ к покаянию, отпустив прегрешения сразу всем и за всё, – и за грех братоубийства, и за то, что разоряли дома друг друга, за произвол, творимый воевавшими друг с другом сословиями. Только придя к всенародному покаянию, стало возможным заново выстроить и укрепить державу, в которой отныне все сословия стали равны и все получили равные возможности – то, чего до революции никогда не было и казалось просто немыслимым! Именно поэтому церковь в России стала богатейшим независимым институтом, даже в смутное время – кредитором правительства, именно поэтому семинарий, церквей и монастырей в стране насчитывалось тысячи, а служение Господу считалось таким же престижным, как быть предпринимателем или фабрикантом. «В чем же тут справедливость?» - не унимался Максим. – «Отчего бы церкви не жить на те деньги, которые государство ей выделяло бы? Отчего они должны жить в роскоши и блеске – как должны были бы жить мы, пожертвовавшие для общего блага всем?» «Это – идеология, сын!» - терпеливо пояснял Игорь Антонович. – «Во все времена все правительства тратили огромные средства на внедрение и поддержание в умах народонаселения государственных идей, тем паче – способных примирить воинствующих и озлобленных и заменить им желание разрушать и воевать на желание служить Отчизне и любить ее. Основные носители национальной идеи должны своим богатством и внешним блеском поддерживать колеблющихся и укреплять ту мысль, что без православия не будет и государственности!» Слова эти казались Максиму спорными и, не убеждая его, напротив, заставляли еще более сомневаться в справедливости подобного государственного устройства.
Крайне бесил его и квасной патриотизм, насаждаемая буквально сверху любовь к отечеству и ко всему русскому – это тоже являлось частью государственной идеологии. «Боже, царя храни» на телевидении и по радио утром и перед сном, бесконечные Бородин, Глинка и Чайковский на сцене Мариинского, публичные увещевания молодежи по поводу предпочтительности отечественного высшего образования перед их Сорбоннами и Кембриджами, преувеличенные восхваления сомнительных «Руссо-балтов» и «Байкалов» перед «Мерседесами» и «Фордами», объявления Императорской Академией национальной культуры каждого года то годом Бунина, то Куприна – при стыдливом замалчивании творчества Гумилева, Блока и прочих, посмевших остаться на своей родине при большевиках – все это напоминало ему какую-то детскую игру, в которой глупому мальчику что ни покажи, он все одно, задрав кверху нос, обязательно скажет: «Подумаешь!»… Ему – «Митя, смотри, какие у Паши яблоки!», а он – «Подумаешь, у меня у самого не хуже!». Ему – «Митя, смотри, какая красота вокруг!», а он – «Вот еще, у меня во дворе лучше…», и т.д. Не то, чтобы мировой культурный, политический и научный опыт отрицался вовсе – нет, но официальное толкование тех или иных событий за границей было настолько сдержанным, даже в чем-то высокомерным, что умы пытливые и осведомленные это поначалу изумляло, а затем заставляло насторожиться – чего, каких явлений и влияний боится правительство? Уж не того ли, что заявленная как одна из триоснов национальной идеи пресловутая «самобытность русской нации» - всего лишь мыльный пузырь, к тому же пузырь, грозящий в любую минуту лопнуть и обрызгать всем глаза едкой жидкостью? Что значит «русской нации»? А остальные – татары, евреи, белорусы, украинцы, стало быть, лишены этой самобытности? Или они тоже являются частью этой нации, точно так же, как в понятие «американская нация» входят и негры, и белые, и латиноамериканцы, и еще бог знает кто?.. Но нет, похоже, что русская нация – это все-таки только православные русские люди, в таком случае, выходит, что национальные меньшинства, которых численностью больше половины всего населения империи, есть некоторый неравноценный человеческий придаток, на который государственные идеологи смотрят с досадою и сквозь пальцы, не зная, как с ними поступать и как их уложить в прокрустово ложе государственной доктрины, созданной впопыхах и сообща в двадцатых годах и с тех пор ни разу не пересматривавшейся, а, напротив, чем дальше, тем все более усложняющейся – но строго в рамках принятого.
Поступив в университет, Максим продолжил искусственно раздражать пытливость молодого, голодного ума дальнейшим изучением государственных основ, не боясь вступать в полемику с преподавательским составом и с большей частью студенчества – той, которая всегда всем довольна, лишь бы были деньги, здоровье, пиво и женщины. Уже ко второму курсу он обрел на факультете славу если не Герострата, то крайне левого, хотя, по сути своей, левым никогда не был и к большевизму относился с той же брезгливостью, с какой не стеснялся публично говорить о монархии. «Вы, Владимиров, сами определитесь, к какому берегу хотели бы пристать!» - не выдержав, заметил ему знаменитый профессор истории князь Барятинский. – «А то, знаете ли, в нынешней своей стадии развития напоминаете крыловскую, извините, свинью под дубом – плодов-то вкусили, так вам еще и корни подавай!» Едкая фраза эта, как ни странно, охладила Максима: он заметно успокоился, сделался ко всему безразличен, толковищ на политические темы стал избегать, курс закончил изрядно и поступил на службу помощником у известного адвоката Шталя, через пару лет сделавшись для него незаменимым – особенно, в процессах, где дело касалось в той или иной степени влияния государства на развитие личности обвиняемого. Здесь знания противоречий общества, обнаруженных им еще в детстве и мучивших его в юности, пригодились ему в полной мере, и сарказм, подобно гнойнику, копившийся в недрах его сознания, мог, наконец, изливаться неограниченно. Выиграв несколько громких дел, обширно освещавшихся в прессе и даже по телевидению, он сделался известен и богат, пока однажды ему не прескучило и это: уйдя от безмерно удивленного Шталя, он открыл собственную контору, специализируясь отныне только на бракоразводных процессах. Это было однообразно, но доходно, к тому же он сделался теперь весьма популярен в обществе – появилось множество знакомых, набивавшихся к нему в друзья, женщин, желавших знакомства и не только, припомнив его фамилию и происхождение, его пригласили вступить в Дворянское собрание и даже в Английский клуб. «Ты вдруг стал кумиром молодежи?» - с еле заметной иронией поинтересовался однажды отец, прочитав заметку о каком-то великосветском рауте, где среди аристократических фамилий и титулов упоминался и «блестящий адвокат М. Владимиров в сопровождении очаровательных Ю.Адриановой и княжны Д. Слащевой». «Ты что-то имеешь против?» - в тон ему вопросил Максим, тогда уже живший отдельно и заехавший по традиции на воскресный обед с родителями. «Пожалуй, пока нет», - пожал плечами Игорь Антонович. – «Просто любопытно наблюдать эволюцию твоего развития: от острого умом мальчика к воинствующему юноше и далее – к пресыщенному аристократу, с некоторым даже излишеством демонстрирующему окружающим собственное превосходство во всем – вплоть до заколки к галстуку!» «Не могу понять – что тебя так раздражает?» - сухо бросил Максим. – «Или мне, следуя твоей логике, следовало сделаться бесплатным народным правозащитником в пятидесятирублевом пиджачке?» Отец тогда ничего не ответил, лишь задумчиво посмотрел на незнакомого ему рослого лощеного красавца с безразличным взглядом человека, уверенного в себе и своих возможностях. «Да, мне неинтересен жертвенный путь российской интеллигенции!» - распалившись его молчанием, продолжил Максим. – «Я не хочу защищать на вялых экономических процессах интересы профсоюзов или представлять чаяния национальных сообществ, подавляемых великорусской шовинистической политикой. По большому счету мне плевать на это! Если страна сейчас проходит период полураспада – а это очевидно, – я не собираюсь ни способствовать этому, ни пытаться как-то противостоять. Хочу просто жить, и, если это возможно, жить в свое удовольствие… Не понимаю, что в этом плохого!» «Да, полноте, что ж ты так разошелся-то?» - сухо остановил его отец. – «Это твое право и твоя жизнь, ты волен распоряжаться ею как заблагорассудится!» Более таких тем Игорь Антонович в присутствии сына не затрагивал, однако Максим кожею ощущал тень отчуждения, прохладным ветерком сквозившего в отношениях между ними – казалось, будто отец хирургическим скальпелем аккуратно отделил какой-то орган, отвечавший за родительское беспокойство судьбою сына, отпустив его отныне восвояси в безбрежные житейские воды. Мама была не в счет – всегда поглощенная домашним хозяйством и кухней, она довольна была и сыновьими успехами, и частыми его звонками, и воскресными приходами, неизменно готовя к ним что-нибудь необыкновенно вкусненькое и, подперев щеку ладошкой, радовалась его самостоятельности. Беспокоила ее только холостяцкая его жизнь – хотелось уже внуков!
С женским полом у Максима как раз не ладилось. Не то, чтобы он терпел какие-то неудачи на этом поприще – здесь-то у него все было в порядке, – получалось наоборот: дамы как-то сразу пытались взять его судьбу в свои ручки и немедля поселиться в его ухоженной немалой квартире, сразу заполоняя ее всю и заставляя полки всевозможными кремами, тюбиками, бутылочками, завешивая гардероб платьями и желая непременно руководить каждым его шагом – к величайшему неудовольствию гордого и независимого сиамского кота Амвросия, любившего одиночество даже больше еды. Поначалу это немало забавляло Максима, но не более первых нескольких недель – затем навязчивое стремление нечаянных избранниц растоптать его привычку к периодическому одиночеству и тишине уже раздражало, заставляло задерживаться и искать уединения вне домашних стен. Дамы злились, скандалили, плакали, говорили, что он их не любит, не подозревая, что так оно на самом деле и было, но никто не спешил собрать вещи и хлопнуть дверями – ему приходилось самому, набрав в легкие больше воздуху, выговаривать им обидные слова, выслушивать упреки, отпаивать валерианой и с виноватым видом сидеть в гостиной в ожидании, когда, наконец, захлопнется дверной замок. Проходил месяц, другой – не более, и история повторялась сызнова, хотя он не прикладывал к этому ни малейших усилий и даже словом не намекал о возможности или собственном желании переезда к нему. Совсем уж досадило ему приключение с Юлинькой Адриановой – сестрой давнего его приятеля и знатного светского кутилы Глеба. Зная ее еще девочкой, он потихоньку стал замечать на себе ее какие-то особенные взгляды, но придавать значения этому факту не стал – мало ли, чего ей в голову взбрело, дитяти семнадцатилетней! Мало-помалу общество Юлиньки становилось все более навязчивым, она умудрялась нечаянно оказываться в тех же местах, где бывал и Максим: если он был не один, она только приветливо махала ему рукой, если же скучал в одиночестве – обязательно подходила, кокетливо улыбалась, морща хорошенький носик, и так же неожиданно исчезала, намеренно оставляя после себя ветреный запах юности и некоторое послевкусие недосказанности, заставлявшее его поневоле задумываться на ее счет во фривольном смысле – дескать, а ведь недурна, чертовочка! Масла в огонь подлило и равнодушное замечание Глеба Адрианова, что, оказывается, сестра влюблена во Владимирова уже лет пять, но тщательно скрывает это, правда, безуспешно – как только узнает, что старший брат куда-то сегодня собирается, непременно начнет выпытывать – будет ли там Владимиров? Все произошло как-то буднично и, разумеется, совершенно непредумышленно: вызвавшись после одной вечеринки в клубе сопроводить на такси Юлиньку домой, он вдруг почувствовал на своем колене ее настойчивую ручку, впившуюся коготками в тонкую ткань трюк и, повернувшись к ней, увидел ее полуоткрытые умоляющие губы и томный с поволокой взгляд, разрешающий и требующий сразу всего… Уже у него дома, куда они, изменив первоначальный маршрут, попали как-то само собой, оказалось, что Юлинька была девственна; вовремя остановившись, Максим накинул халат и вышел на балкон покурить, размышляя, что делать со своей не в меру распалившейся гостьей дальше. Становиться для влюбленной в него девицы первопроходцем как-то не хотелось, к тому же, что ее папенька был в городе не последним человеком, вполне могущим если не прервать, то изрядно подпортить ему карьеру. «Я, наверное, ужасная дура, да?» - появилось в балконных дверях ее виноватое лицо – совершенно голая, она стояла на огромном максимовом балконе второго этажа, а внизу, задирая головы, ее удивленно разглядывали редкие ночные прохожие. «Да!» - честно ответил Максим, не отказывая себе в удовольствии присоединиться к ним. – «Думаю, самым лучшим для нас сейчас будет одеться, выпить по бокалу шампанского и забыть о том, что случилось». «Почему?» - склонив прелестную взлохмаченную головку к плечу, промурлыкала Юлинька. – «Я тебе совсем не нравлюсь? Ни капельки? Ни вот на столько?» - и показала розовый ноготок, символизировавший ту малость, на которую Владимирову непременно должна была нравиться обнаженная нимфа, бесстыдно сейчас демонстрирующая юные свои прелести ему, а заодно и всем интересующимся внизу. «Ну, разве что на столько…», - снисходительно согласился Максим, испытывая предательское желание схватить коварницу в охапку и сделать с ней то, к чему она так настойчиво пыталась его склонить. Впрочем, та ночка закончилась-таки лишь бурными предварительными ласками, обещанным шампанским и доставкой разгоряченной девицы домой, где в неспящем окне ее уже ожидала, выглядывая огромной встревоженной кукушкой из часов, маменька. На следующий день настойчивая Юлинька заявилась уже к нему в контору, весьма озадачив эксцентричностью манер и смелыми одеяниями пожилую, привыкшую к строгим костюмам и деловито-озабоченным физиономиям, секретаршу Марию Игнатьевну. На вопрос, по какому делу она желает видеть Максима Игоревича, фееричная посетительница хихикнула как на что-то безмерно забавное на отчество «Игоревич» и, не спросясь, самовольно вторглась в его кабинет – как раз в тот момент, когда там излагал подробности своих бракоразводных затруднений пожилой господин Пальчиков, на старости лет позволивший себе увлечься как раз такой же – по возрасту и по накалу победительного обаяния юности – особой. Если до Юлинькиного появления он еще как-то колебался в выборе адвоката, сомневаясь в его опыте и не доверяя излишней молодости Владимирова, то, завидя улыбающееся личико незванно вторгшейся девицы и ее соблазнительную стройную фигурку, сразу согласился на все условия, куда-то заторопился, перенеся более детальную встречу на завтра, и напоследок не отказал себе в удовольствии еще раз оглядеть всю Юлиньку с головы до ног. Выпроводив Пальчикова, она уселась перед Максимом прямо на стол, демонстрируя полное отсутствие белья под коротенькой юбочкой, и, взяв его за руку, потянула на себя, с загадочной улыбкой безмолвно призывая завершить недоделанное давеча… Уже вечером Юлинька Адрианова переехала к нему совсем – с тремя огромными чемоданами, с пузырьками, тюбиками и флакончиками, умудрившись занять предметами гигиены и гардероба сразу всё. Амвросий, презрительно обнюхав чуждые его мировоззрениям вещи-оккупанты, гордо удалился к себе – на весь день залитую солнцем верхнюю книжную полку, где для него специально было высвобождено место рядом с бюстом Цезаря, откуда, щурясь, философски рассматривал бесцеремонную гостью и сдержанно-озадаченного вторжением хозяина.
Как Максим и ожидал, знакомое чувство пресыщения посетило его уже через неделю, а к концу второй ему нестерпимо захотелось поваляться в тишине, прерываемой лишь благородным мурлыканьем Амвросия, с томиком Чехова перед бубнящим что-то телевизором, поужинать одному с графинчиком водки в каком-нибудь ресторанчике и, главное, не слышать больше восторженного щебета не умолкавшей ни на секунду Юлиньки, словно бы взявшей на себя добровольное обязательство затейницы, призванной разбавлять собою тоскливый холостяцкий быт Владимирова. Подолгу теперь уединяясь в ванной комнате, Максим рассматривал собственное тоскливое лицо и сделавшиеся вдруг стеклянными глаза, мучаясь затруднительным положением и решительной невозможностью подобной жизни, и все никак не отваживаясь сообщить бесцеремонно вторгшейся в его владения прекрасной воительнице о своем мнении по поводу происходящего. Человеку мирному и ко всему, по сути, равнодушному, ему всегда нелегко давались подобные шаги – наверное, чтобы жить в такой ситуации в гармонии с самим собою, ему надо было бы или состариться, или – как сладострастному господину Пальчикову - большую часть сознательной жизни провести с немолодой и некрасивой, вечно чем-то недовольной супругой: тогда бы Юлинька на контрасте точно покорила бы его сердце навсегда и загнала бы его своей неутомимостью в любовных эскападах до счастливой смерти прямо в скомканной, влажной от пота постели. «Что, брат?» - тихонько, чтобы не услышала чуткоухая сожительница, спрашивал он примостившегося подле Амвросия. – «Суетно нам с тобой, верно?» Амвросий не отвечал, скорбно щурясь, выражением палевой мордочки уподобясь стоическим лицам древних философов, учивших находить хорошее даже в плохом.
Нечаянная, но ожидаемая размолвка случилась, когда Юлинька с упрямством очаровательного мула стала призывать его познакомиться со своими родителями – на этот раз, уже в официальном статусе жениха. Все отговорки Владимирова, что с Николаем Ильичом, собственно, он давно уже знаком – виделись на приемах, и не видит в их визите никакого смысла, действия не возымели: она обижалась, топала ножкой, грозила кулачком, плакала в ванной – одним словом, вела себя настолько предсказуемо, что Максиму мучительно захотелось зевать. Включив телевизионный приемник погромче, он с преувеличенным вниманием смотрел новости, краем уха слыша, как громыхает что-то в спальной комнате, открываются и закрываются, хлопая, дверцы шкафов, бьется какая-то посуда, юлинькины ножки сначала топают, как обозленные ежики, в тапочках, а затем цокают на каблуках… Наконец она возникла, уже одетая, за его спиной в дверном проеме – со строгим чужим лицом, красивая и решительная, и спросила: «Владимиров, если ты не передумаешь – я уйду, а ты потом будешь сильно жалеть!» Максим, затаив дыхание, промолчал, вновь обратив взор к вещавшему что-то надменному диктору, да так и продолжал сидеть, пока из глубины коридора не раздался отчетливый щелчок замка, оповестивший его и Амвросия, что отныне они могут считать себя полностью свободными, могут хоть круглые сутки читать своих Чеховых и вечно собирающих пыль Толстых, валяться на диване в одних трусах, курить, где заблагорассудится, и предаваться отчаянию от того, что больше никогда, слышишь, негодяй, никогда, да, услышь меня - никогда порог их жалкого холостяцкого убежища не переступит нога такого подарка судьбы, каким была для них Юлинька Адрианова.
Прошло несколько месяцев, и они случайно увиделись вновь – на даче их общего знакомого Коко Соловьева, куда Максима пригласил отдохнуть Глеб Адрианов. Владимиров, признаться, поначалу ехать не собирался, потому как присутствие Юлиньки предполагалось однозначно, но, когда Глеб сообщил ему, что сестра будет не одна, а с каким-то, как он выразился, «младокоммунистом», любопытство взяло верх, к тому же, что делать в эти выходные ему было решительно нечего – с очередной пассией он недавно расстался, а вопрос обретения новой перед ним еще не встал. Пожалеть о необдуманном решении ему пришлось сразу же по приезде: собралась одна молодежь, помешанная на модных и дорогих аксессуарах, а Юлинька окинула его таким, полным презрения и чувства оскорбленного достоинства, взглядом, что, будь он школяром, немедленно побежал бы топиться либо стреляться. Забавным оказалось и ее новое увлечение – явно страдающий от чувства собственной неполноценности, а от того встопорщенный словно ерш, молодой человек лет двадцати, впрочем, недурной наружности, но в нелепом дешевеньком костюмчике, очевидно, купленном в сетевом магазине готовой одежды на последние сбережения. Помыкавшись среди иронично на него посматривавших гостей, Сергей – кажется, так его звали! – в поисках сбежавшей со стайкой девушек Юлиньки случайно набрел на уютно пристроившегося с коньяком и сигарой Максима, на его ироничное приглашение присоединиться ответил, правда, достойно, отказом, и, раскрасневшись, помчался по комнатам и анфиладам соловьевской дачи дальше. Как Владимиров и предполагал, ночевали они с Юлинькой в одной комнате, а наутро ее ухажер пропал – прислуга сообщила, что тот тайно, совершенно воровским образом, выскочил из дома с пальто под мышкой и потопал по выпавшему ночью снегу прочь. «Сестренка, господи, что ты с ним делала?» - хохотнул Глеб, словно не замечая, как та вспыхнула и уничтожающе стрельнула в него сузившимися до размеров булавочной головки зрачками. Неловкую тему, судя по всему, гости готовы были обсасывать еще долго, если бы Владимиров из великодушия не перевел разговор в другое русло, поведав как бы a propos забавную историю из своей адвокатской практики: супруга фабриканта Степанова, желая обрести свободу, а заодно и денег, подала на развод якобы потому, что тот изменял ей, а для того подкупила смазливенькую дамочку полусвета, чтобы та засвидетельствовала неоднократно имевшиеся факты таковой измены. Дело у нее вполне могло бы выгореть, если бы Максиму не удалось убедить сконфуженного Степанова обнародовать на процессе тот факт, что коварный изменщик уже лет пять как являлся полным импотентом, о чём была даже представлена соответствующая медицинская справка. История всем понравилась, а подоплека ее выставила утренний конфуз с другой стороны, показав беглеца в комичном виде, а Юлиньку – наоборот… Впрочем, последнее Максиму было безразлично, хотя и приятно, что она, по всей вероятности, взяла с собой этого юношу только для того, чтобы позлить его, в глазах остальных же Владимиров выглядел после своего рассказа великодушно и благородно, как и подобает истинному патрицию духа и, вообще, светскому человеку. Некоторые девушки даже многозначительно посмотрели на Юлиньку – мол, видишь, какой это мужчина! Почувствовав, что поступком своим добился вовсе не того, чего хотел, а, скорее, того, чего не желал вовсе, Максим засобирался и, несмотря на увещевания хозяина и гостей, поспешил уехать, невольно оставив Юлиньку наедине с неразвеявшимся еще шлейфом своего благородства и горьковатым послевкусием сожаления об их так и не сложившихся отношениях. Владимиров, сидя в автомобиле, досадовал на ненужность этой поездки и на нарочитую красивость своего поступка, могущего теперь иметь бессмысленное развитие с ее стороны, Юлинька же – расстроилась окончательно, злясь на сбежавшего некстати Сергея и – еще больше – на себя и податливое свое сердце, вновь встрепенувшееся от недавнего присутствия Максима, от его врожденного аристократизма и от собственного желания быть с ним. После его отъезда Сергей как-то поблек в её глазах и на расстоянии выглядел теперь жалким, нелепеньким и никчемным.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Всё сколь-нибудь занимательное на канале можно сыскать в иллюстрированном каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу