Глухая сибирская тайга. Здесь, вдали от больших рек, природа бережно хранит свои секреты. Меж густых зарослей тянется извилистая, тёмная река — глубокая, непредсказуемая. В одном месте она разливается широкой заводью, где вода застаивается, затихает, подёргивается мелкой рябью лишь при лёгком ветерке. Летом здесь можно услышать убаюкивающее кваканье лягушек, шелест осоки, а осенью — глухой всплеск, когда в заводи поднимается хищник. В этой реке, скрытой в самой глубине тайги, кипит своя, особая жизнь. Силуэты рыбин, медленно скользящих у самого дна, едва заметны даже в ясную погоду. Вода здесь тёмная, как свежезаваренный чай, тягучая, с глубинами, где даже веслом не достать дна.
Местные рыбаки, а их здесь немного, обходят это место стороной. Те, кто живут в ближайшей деревне Лебяжья, считают заводь неспокойной. Рыба в ней растёт огромная, злобная, сильная. Случалось, что здесь рвали сети, ломали удилища, утаскивали снасти. Да и вода странная — даже в жару она холодная, а зимой почти не замерзает, словно из глубины бьют особые ключи. Кто-то говорит, что в заводи живёт что-то старое, древнее, другие лишь отмахиваются, предпочитая рыбачить в других местах. Но есть один человек, который не боится этих мест.
Мужика зовут Прохор Тимофеевич Вяземский. Он охотник, рыбак, человек, привыкший к одиночеству. Живёт один в бревенчатом доме у самой кромки леса, на отшибе деревни. Глухой человек, не по слуху, а по жизни. Нелюдим, крепкий, плечистый, с жилистым лицом, у которого каждый морщинистый излом — след от вьюг, морозов, ветров, бессонных ночей у костра. Он не любит пустых разговоров, не ходит по гостям и даже в магазин выбирается редко, предпочитая жить на том, что добудет сам. В деревне о нём говорят по-разному: кто-то уважает за крепкий характер, кто-то боится, называя его чудаком. Но всем известно одно — если в заводи кто-то рыбачит, то это Прохор.
Он единственный, кто упорно рыбачит в той самой заводи. Остальные давно махнули рукой, но Прохор каждую осень спускает туда снасти, терпеливо ждет, заглядывая в воду. У него свой метод — без суеты, без удочки. Только тяжёлая донка, крепкие крючья и приманка, от которой ни одна рыба не устоит. На реке он действует осторожно, с уважением к воде. Не бросает снасти наугад, не шумит, не отвлекается на посторонние мысли. Он ждёт, потому что знает — рыба здесь ходит крупная, но глупых среди обитателей воды нет.
Прохор ловит сомов — настоящих подводных гигантов. У него на чердаке висит пара старых, видавших виды весельных лодок, в сарае — катушка с плетёным шнуром, крючья размером с ладонь, куски олова для грузов. Снасти он делает сам — никакой магазинной ерунды. Крючья кует у себя в мастерской, к поводкам прибивает куски цепи, чтобы сом не перетёр зубами. Ловит он на донку — тяжёлую снасть, которую забрасывает в самую глубь ямы, зарывает в ил, привязывает к утопленному бревну, оставляя только шнур, идущий к колокольцу. Вода в этой заводи не прощает ошибок: стоит дать слабину, и рыба уйдёт, утащит снасть, оставит рыбака ни с чем.
Приманку он делает особую. Никто не знает какую, а кто спрашивал — отмалчивался, ухмыляясь. Известно только, что запах у неё густой, маслянистый, и сомы на неё идут, как волки на свежак. Некоторые поговаривают, что в этом и есть его тайна, что он знает что-то такое, чего не знает никто другой. Может, потому и продолжает возвращаться в эту заводь, раз за разом, будто что-то ищет или ждёт.
Река здесь тёмная, глубокая, с илистыми берегами, обрывами. Глубина в ямах доходит до десяти метров.
Течёт медленно, но у дна живёт, дышит, шевелится что-то тяжёлое. Весной река разливается, уходит в лес, затопляет низины. А осенью снова собирается, сжимается в крепкий, тяжёлый поток. В это время сюда и приходит Прохор. Он знает, что осенью сом становится особенно голодным, медленно собирает жир перед долгой зимовкой. Именно в это время можно взять настоящего гиганта, если хватит терпения.
Сегодня он пришёл на заводь с утра. Ветра нет, дым из самодельной трубки тянется вверх ровной струёй. Прохор сидит на обрыве, опустив тяжёлые руки на колени, медленно разглядывает воду. Где-то внизу ходит огромная рыба, и он знает: если сегодня удастся взять её, это будет победа. Он вытаскивает из рюкзака старую, видавшую виды снасть, проверяет шнур, крючья. Затем берёт кусок приманки, с силой нажимает на неё пальцами, разминает, пока не пойдёт густой, пряный запах. Нацепляет на крючок, забрасывает в самую глубину.
Теперь остаётся ждать.
Прохор не торопится. Рыба в этой заводи — не простая. Если ты хочешь поймать её, нужно уметь слушать воду. Она скажет, когда пора.
Завтра, через три дня, через неделю.
Но он дождётся.
**********
Прохор сегодня ничего не поймал. Не было даже лёгкого подёргивания снасти, словно река сегодня дремала, не желая делиться своими тайнами. Он просидел несколько часов, терпеливо вглядываясь в тёмную воду, покуривая самодельную трубку, но так и не дождался ни единого удара. Может, день неудачный, может, рыба ушла глубже, где её не достанешь ни одной снастью. Неважно. Он свернул донки, аккуратно сложил шнуры, поднялся с обрыва и двинулся назад.
Вечерело. Тайга за рекой темнела, сжималась в тяжёлую, молчаливую стену. Ветки лиственниц, смыкающиеся над головой, шептались между собой, ветер шевелил осоку, словно перебирая её тонкими пальцами. Прохор шёл привычной тропой, не спеша, вдыхая запахи сырой земли, старых пней, речного ила.
Не доходя до деревни, он заметил суету. У одного из дворов собрались люди, стояли плотной кучей, негромко переговаривались. Кто-то причитал, кто-то вытирал лицо платком. По мере приближения до Прохора донеслись всхлипы, надсадный женский голос, полный боли.
Он остановился, нахмурился. Узнал двор — там жили Пастуховы. Хорошая семья, крепкая. Пятеро детей, всегда улыбчивых, вежливых. Когда он проходил мимо с рыбалки, младшая, Лиза, едва научившись бегать, всегда пыталась угостить его леденцом или кусочком шоколадки «Аленка». Стояла босиком на тропе, протягивала ему угощение, глядя светлыми, сияющими глазами. Он никогда не брал, только гладил её по голове, тихо благодарил и уходил, оставляя её позади, чтобы не видеть, как она растерянно опускает руку.
Прохор шагнул ближе. Люди расступились, не то чтобы специально, но он всегда умел внушать уважение одним своим видом. Смуглое, обветренное лицо, тяжёлый взгляд из-под седоватых бровей — кто-то говорил, что он похож на волка, всегда настороженного, готового вцепиться, если потребуется.
— Чего случилось? — спросил он у старой Евдокии, стоящей чуть в стороне.
Бабка, не разжёвывая слов, выдала:
— Дети на реку ушли. Играли. Лиза в воду упала…
Прохор молча смотрел, ждал продолжения. Бабка вздохнула, плотнее закуталась в старую кофту, словно её пробила дрожь.
— Она ж плавать хорошо умела… А тут, говорят, тень появилась… И утащило её.
— Утащило? — переспросил он медленно.
— Мужики вон гадают… Может, сом.
Прохор нахмурился.
Тишина повисла тяжёлая, давящая. Он скользнул взглядом по двору. Возле порога сидела мать Лизы — бледная, с красными от слёз глазами, прижимала к груди мятый, выцветший платок. Муж её, Иван Пастухов, стоял рядом, глядя в землю, будто пытаясь взглядом прожечь её насквозь.
Прохор ещё раз посмотрел на реку, стиснул зубы. Что-то внутри нехорошо сжалось, неприятной волной прошлось по груди. Он давно знал, что в той воде есть нечто, о чём лучше не говорить вслух. Теперь сомнений не осталось.
Мужики обсуждали что-то на крыльце. Один, потирая подбородок, сказал:
— По осени сомы голодные… Может, правда он…
Другой качнул головой.
— Так вроде и не водились такие, чтоб за человеком…
— Ты их что, всех считал? В заводи такие ходят, что сажень в длину… — вставил третий, сдвигая кепку.
Прохор слушал, не вмешиваясь. Потом резко развернулся и пошёл прочь, в сторону своего дома.
Сегодня он ничего не поймал.
Завтра будет по-другому.
*************
Весь вечер Прохору не давала покоя мысль. Что-то тёмное, глухое зудело внутри, не оставляя его в покое. В голове всплывали обрывки разговора у двора Пастуховых. Девочка упала в воду, но не выплыла. Тень. Утащило. Мужики говорили, что, может, сом. Может. Если это был сом.
Он сидел на крыльце, закурив трубку, вглядываясь в ночь. Ветер чуть шевелил деревья, где-то ухнул филин. Вспомнилось вдруг, как когда-то давно он сам видел нечто огромное в глубинах той самой заводи. Тогда ему казалось, что это всего лишь игра тени, случайный обман зрения. Может, он тогда не хотел верить. Может, просто не думал, что такие рыбины ещё водятся в этих местах.
Теперь же сомнений не осталось.
Собирался он быстро. Вынес из сарая одну из старых резиновых лодок, проверил её — ещё крепкая, держит воздух. Бросил внутрь фонарь, взял с крюка тяжёлую острогу, провёл по её зубьям пальцем, проверяя, не сточилось ли железо. Старый инструмент, но надёжный. Деревянное древко гладкое от времени, в руке лежит уверенно. Острога могла пробить любую рыбу, да и не только рыбу.
Вышел во двор, постоял, всматриваясь в тёмные очертания леса. Тайга стояла молчаливая, тёмная, как бездонный колодец.
Прохор шагнул вперёд.
На реке было тихо. Вода в заводи, несмотря на осень, была мутной, зеленоватой, будто таила в себе что-то живое, скрывала свои тайны. Он спустил лодку, сел, взял в руки вёсла, легко толкнулся от берега. Вода тихо зашуршала под днищем, тёмная гладь поддалась, принимая его.
Долго он плыл вдоль берега, осторожно подсвечивая воду фонарём. Плескались в темноте мелкие рыбёшки, прятались в камышах налимы, застывали в отмелях щуки. Обычная жизнь реки. Только внутри у него было чувство, что что-то ждёт.
Когда он зашёл в заводь, напряжение вдруг стало почти осязаемым.
Поднял острогу, держа её в руке, положив вторую ладонь на привязь, что шла от древка к его запястью. Если он ударит, и сом бросится в глубину, его потянет следом.
Внезапно вода чуть подёрнулась. Будто что-то огромное, тяжёлое медленно двигалось внизу, заставляя рябь расходиться по поверхности. Прохор замер, напряг зрение.
И тогда он увидел её.
Громадная подводная тень, размером больше его лодки, медленно проплыла под ним. Не всплеснула, не рванулась в сторону, нет. Просто шла, спокойная, уверенная в себе, зная, что бояться ей нечего.
Прохор смотрел вниз, сжав древко остроги до побелевших костяшек.
У него был выбор.
Если ударить и оставить привязь, то сом потянет его в глубину. Если снять привязь, проткнуть рыбину и отпустить острогу, он, возможно, не убьёт её сразу, но рана ослабит её. Или вызовет заражение. Но такие твари просто так не доживают до таких размеров.
Мозг холодно, ровно просчитал всё за доли секунды.
Он с силой всадил острогу вниз.
Раздался глухой удар.
Лодку тут же качнуло, будто её ударили снизу колоссальной силой. В тот же миг Прохор почувствовал, как руку резко дёрнуло вниз, будто кто-то схватил его за запястье и потянул под воду. Связка на руке натянулась, в плечо отдало острой болью. Острога ушла глубже, древко дрогнуло в его руках.
Прохор попытался удержаться, но почувствовал, как ноги соскальзывают с дна лодки. Мгновенный выброс силы — и его чуть не выбросило за борт.
Рука выгнулась, мышцы скрутились, острога дёрнулась, словно вцепившийся зверь.
И вдруг…
Свист разорванного ремня.
Последний рывок.
И пустота.
Прохор рухнул на днище лодки, хватаясь за край, тяжело дыша. Острога ушла в воду, утащенная тварью на глубину, в даль от заводи.
Всё стихло.
Он сидел, опираясь спиной о борт, прислушиваясь к звукам ночной реки.
Теперь он знал.
Чудовище существует.
********************
Прохор услышал всплеск. Где-то впереди, вдалеке, по воде прошёлся тяжёлый удар хвоста, словно кто-то огромный медленно толкнул себя вперёд, оставляя после себя широкую, расходящуюся рябь. Он выпрямился в лодке, сжал вёсла, развернул её носом к звуку.
Лодка тихо покачивалась, поскрипывая, словно подчиняясь ритму реки. Прохор грёб неспешно, без суеты, пуская судно следом за движением воды. Он знал — сом уходил вниз по течению, уводил себя вглубь, туда, где, скорее всего, находилась его яма.
Сомы редко уходят далеко от своих мест. Они предпочитают держаться в укромных уголках, затаиваясь в ямах на дне, переваривая пищу. Так было всегда. Тварь, даже такая громадная, должна была уйти отдыхать, залечь под ил, переваривать добычу.
Но этот не спал.
Прохор задумался.
Что-то здесь было не так.
Ему вдруг вспомнилось, как в тех местах, на другой стороне реки, ближе к болоту, иногда находили странные вещи. То полуразложившуюся тушу кабана, которого, казалось, никто не трогал, но никто и не доедал. То вымытые водой кости. Места там были нехоженые, топкие, туда редко кто совался. Может ли быть так, что тварь протащила девочку туда?
Он тряхнул головой, отгоняя глупую мысль.
Но… а вдруг?
Проверить стоило.
Он налёг на вёсла.
Берег здесь был заросший, тяжёлый, с глинистыми уступами, которые уходили в воду ступеньками. Прохор выбросил лодку на отмель, зацепил за кусты, прихватил фонарь и шагнул в тёмные заросли.
Здесь было глухо. Ни шороха, ни привычного стрёкота насекомых, ни всплесков рыбы. Только вязкая, густая тишина.
Он шёл вдоль воды, направляя свет перед собой, выискивая хоть какие-то следы. Шансов было мало. Девочка, если она всё ещё была жива, вряд ли могла выбраться сама. Значит, если сом не утащил её до конца, она должна была оказаться где-то рядом.
Прохор вспоминал то, что видел раньше. Однажды, много лет назад, он наблюдал, как огромный сом пытался утащить собаку. Пёс, пытался переплыть заводь и тварь схватила его. Но что-то пошло не так. Возможно, пес оказался слишком резвым или сом схватил неудачно, но собака всё-таки вырвалась. Правда, не целиком — волоча за собой покалеченную лапу, она, обессиленная, ушла в лес. Через несколько дней Прохор нашёл её тушку в кустах. Переломанная кость, заражение, грязь из пасти сома сделали своё дело.
Теперь он искал не труп.
Прохор шёл всё глубже в прибрежные заросли. Вдоль берега здесь тянулись поваленные деревья, густая осока, заросли камыша, вперемешку с болотными кочками. Влажный воздух лип к коже, дыхание становилось тягучим, насыщенным запахом гниющей листвы и водяной тины.
И вдруг он увидел.
Тёмный комочек под кустом.
Он шагнул ближе, осветил фонарём.
Девочка.
Лиза лежала на боку, хрупкая, словно сломанная кукла. Нога неестественно вывернута, ступня под странным углом. Грязная, в лохмотьях мокрого платья, она выглядела так, будто природа сама хотела её спрятать.
Прохор замер.
Протянул руку, осторожно поднёс ладонь к её лицу.
На секунду ему показалось, что всё кончено.
Но дыхание было.
Слабое, едва уловимое, но было.
Девочка жива.
Едва заметное движение груди, прерывистый, тонкий вдох.
Прохор не раздумывал.
Он сгреб её в охапку, осторожно, но крепко. Тепло её тела почти не ощущалось, словно она уже наполовину ушла из этого мира. Он слышал, как её дыхание прерывисто цепляется за жизнь.
Прохор не тратил ни секунды.
Сгибаясь, пробираясь сквозь кусты, через колючки, он понёс её назад.
Он чувствовал, как каждая секунда тянется бесконечно.
Только бы успеть.
**********
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ <<<< ЖМИ СЮДА