Рад снова приветствовать вас, дорогие друзья! Ну вот мы с вами и добрались до кульминации нашей истории про Луизианскую покупку. Напомню, что в прошлый раз мы с вами остановились на том, что, встревоженный новостью о возвращении Луизианы под французское крыло, президент США Томас Джефферсон поручил своему послу в Париже Ричарду Ливингстону прощупать первого консула Бонапарта и министра иностранных дел Талейрана на предмет возможной продажи Штатам Нового Орлеана и окрестностей. К концу 1802 года казалось, что идея президента обречена на провал - Наполеон встречаться с послом не желал, а Талейран упрямо делал вид, что он вообще не понимает, о чем речь. Но уже совсем скоро ситуация развернется ровно на 180 градусов. В чем же причина? Чтобы разобраться в этом, нам нужно будет начать издалека и отправиться на остров Эспаньола.
Революция на Гаити
Эспаньола - это достаточно крупный остров в Карибском море, часть архипелага Больших Антильских островов, расположенный между Кубой и Пуэрто-Рико. Второе название острова - Гаити, и сейчас на нем располагаются аж два государства - собственно Гаити и Доминиканская республика. Эспаньола была открыта Христофором Колумбом еще в 1492 году, а уже в следующем году там появилось первое постоянное поселение. На протяжении почти двух веков Испания безраздельно господствовала над островом, пока в конце XVII века туда не прибыли противники испанцев -французы. В результате на Эспаньоле установилось двоевластие - западную часть острова (будущее Гаити) контролировала Франция, а восточную (будущая Доминикана) - Испания. Такое положение дел сохранялось до Базельского мира 1795 года, по результатам которого, напомним, вся территория острова перешла под контроль Французской республики.
Колония Сен-Доминик была, без преувеличения, самой богатой заморской территорией Франции. Основой её благосостояния был сахарный тростник, в изобилии произраставший на территории острова. Сахар составлял 20 процентов от всего французского экспорта, а 70 процентов сахара поставлял Парижу именно Сен-Доминик. Значение этого куска суши в Карибском море для французской экономики было трудно переоценить.
Сбор тростника в то время - крайне трудоемкая задача, требующая большого количества рабочих рук. Откуда же их взять? Да ясное дело откуда, из Африки! Не белым же колонистам, в конце концов, работать в поте лица на плантациях и помирать в товарных количествах от малярии и желтой лихорадки! В 1789 году на французской части острова проживало 40 тысяч белых, 28 тысяч мулатов и свободных черных и почти 500 тысяч рабов! Смертность среди подневольного населения была колоссальной - среди новоприбывших африканцев примерно половина умирала в первый же год работы!
Терпеть такое положение дел дальше было нельзя. Идеи просвещения и гуманизма проникали на остров и до 90-х годов XVIII века, а после начала Французской революции среди черного населения открыто стали раздаваться призывы к отмене рабства и равенству между людьми всех рас. Ведь Декларация прав человека и гражданина прямо утверждала, что все люди равны и свободны, разве не так? Воодушевленные революционными идеями, в 1791 году гаитяне поднимают восстание. Возглавляют их бывшие офицеры колониальных войск из числа свободных черных, самым известным из которых был Туссен Лувертюр.
Это крайне интересная личность, бывший раб, сумевший дослужиться во Французской армии до звания дивизионного генерала. К сожалению, в рамках этой небольшой статьи мы не можем подробно рассказать о нем и ходе самого восстания, поэтому нам придется обрисовать картину тех событий лишь самыми широкими мазками.
Итак, в 1791 году вспыхивает восстание, которое быстро распространяется на весь остров. Рабы сжигали плантации, нападали на французских солдат и убивали белых поселенцев. Считается, что за первые два месяца погибло до двух тысяч колонистов. Не на шутку перепугавшиеся таким развитием событий, англичане и испанцы высаживают на острове свои войска. Подспудно воющие с революционной Францией страны вынашивали планы под шумок захватить невероятно богатую колонию. Но их планы разрушил Лувертюр. В 1794 году, воодушевленный тем, что новая французская конституция отменяла рабство и признавала всех жителей колоний свободными, он переходит на сторону республики и разбивает испанские и английские войска. Сначала в 1795 году согласно договору в Базеле остров покидают испанцы. Англичане сопротивлялись дольше, но британский экспедиционный корпус был слишком мал. К тому же, возникли обоснованные опасения, что восстание может перекинуться и на Ямайку, поэтому в 1798 году они также были вынуждены убраться восвояси.
Лувертюр праздновал победу. В 1801 году он, формально признавая себя лояльным Франции, объявляет себя пожизненным губернатором и провозглашает на острове свободное государство. Но долго наслаждаться триумфом ему не пришлось - свой ход сделал Наполеон Бонапарт. Планируя восстановить величие Французской колониальной империи и не желая упускать такой лакомый кусок как Гаити, он в следующем году отправляет экспедицию в составе 40 тысяч человек с целью вернуть остров и восстановить рабство. Командовал экспедиционными силами зять Наполеона генерал Леклерк, который нанес повстанцам несколько поражений, захватил Лувертюра в плен и отправил его во Францию, где тот и умер в заточении.
Казалось бы, на этом все, восстание подавлено и порядок в колонии восстановлен. Как бы не так! Узнав о планах французов восстановить на острове рабство, генералы Александр Петион, Жан-Жак Дессалин и Анри Кристоф, до этого враждовавшие с Лувертюром, переходят на сторону повстанцев и прибегают к классической в таких случаях партизанской тактике. Ожесточение достигает максимального уровня - обе стороны практически не берут пленных и совершают неслыханные зверства, описывать которые у автора нет возможности, да и, честно говоря, желания. Еще сильнее чем набеги гаитян, французские войска косит желтая лихорадка, настоящий бич тропических регионов. Армия французов буквально тает на глазах - за год их численность сокращается более чем наполовину! В конце 1802 года от лихорадки умирает и генерал Леклерк.
В конце концов в ноябре 1803 года повстанцы наносят ослабленным французским войскам решающее поражение в битве при Вертье, а уже в декабре последний французский солдат покидает остров. Тяжелейшая многолетняя борьба окончилась полной победой гаитян, которые сумели ценой невероятных потерь завоевать себе свободу. Правда, жизнь на острове после этого не стала сильно лучше - голод, болезни и гражданские войны по-прежнему уносили огромное количество жизней. Дальнейшая судьба острова, борьба за власть, возникновение Доминиканской республики - это вообще крайне интересные темы, но, к сожалению, они выходят за рамки нашего повествования. А посему мы предлагаем желающим изучить их самостоятельно, а нам пора возвращаться в Европу.
Парижские интриги
Хотя восстание на Гаити закончилось только в декабре 1803 года, уже к его началу всем здравомыслящим людям в Париже было ясно, что ничего хорошего из заморской экспедиции не выйдет. Узнав о смерти Леклерка и ужасающих потерях экспедиционного корпуса, Наполеон был в ярости. "Чертов сахар, чертов кофе, чертовы колонии!" - негодовал он на одном званом ужине в январе. И было от чего. Все его планы восстановления французской мировой державы в одночасье рухнули. Как мы же отмечали выше, Эспаньола была краеугольным камнем всей будущей империи, без нее содержание остальных владений в Америке просто теряло свой смысл. Даже огромная Луизиана была нужна Бонапарту в основном для снабжения Эспаньолы всем необходимым - продовольствием, товарами и материалами. Теперь же эта огромная территория превращалась в пустышку. Притом очень дорогую и очень уязвимую пустышку. Немного успокоившись, Первый консул призвал на помощь всё свое здравомыслие и изобретательность и, наконец, понял, что нужно делать.
А тем временем в Вашингтоне Джефферсон продолжал изыскивать любые возможности, чтобы хоть как-то повлиять на несговорчивых французов. Напомним, что все попытки посла Ливингстона продавить вопрос с продажей Нового Орлеана не увенчались успехом - министр Талейран усиленно делал вид, что вообще не понимает, о чем идет речь. Тогда президент посылает на помощь Ливингстону своего ближайшего соратника и друга Джеймса Монро.
Это был отличный выбор. Ветеран Войны за независимость, член Континентального конгресса, сенатор от Вирджинии, губернатор этого же штата, посол во Франции - послужной список Монро и правда впечатляет. И это при том, что вершина его карьеры была еще впереди - во время войны 1812 года он станет госсекретарем и военным министром, причем одно время совмещая эти должности. А в 1816 году Монро будет избран пятым президентом США, и по мнению многих историков, это был один из самых выдающихся людей, когда -либо занимавших этот пост. Но это в будущем, а пока Монро, получивший от Джефферсона инструкции обеспечить покупку Нового Орлеана любым способом, направлялся во Францию. В случае, если переговоры провалятся, Монро должен был отправиться в Англию и заключить там союз с главными врагами Америки - британцами. Это еще раз подчеркивает, какую исключительную важность отводил президент вопросу Нового Орлеана.
Однако еще до прибытия Монро в Париж, 11 апреля 1803 года, Ливингстон получил совершенно неожиданное приглашение от самого Талейрана, который просил посла посетить его рабочий кабинет. По дороге туда Ливингстона обуревали самые мрачные предчувствия. Уже целый год он безуспешно пытался добиться от французского министра хоть каких-то подвижек, а в последнее время Талейран так и просто его игнорировал. А тут он сам приглашает его к себе! Что происходит? Посол готовился к худшему - уже совсем скоро приедет Монро, а ведь он до этого он уже занимал главный дипломатический пост во Франции. Все ясно - Монро едет ему на смену! А вездесущий Талейран пронюхал об этом по своим каналам, и теперь будет изощренно издеваться над несчастным Ливингстоном, обеспечив себе эдакое интеллектуальное развлечение. Позор! Неслыханный, ничем не смываемый позор...
Теперь-то мы знаем, что подобные опасения не имели под собой никаких оснований. Монро был послан отнюдь не с целью сменить Ливингстона или каким-то образом подорвать его авторитет, а напротив, всячески помогать ему и обеспечить дополнительный рычаг давления на французов. И даже если бы Ливингстона и собирались сменить, Талейран просто не стал бы тратить свое время, чтобы развлечь себя таким весьма подлым образом. Князь вообще редко делал что-либо, что не принесло бы государству или лично ему немедленную политическую выгоду, и идею поиздеваться над американским послом он, несомненно, счел бы глупой и неуместной. Но Ливингстону об этом ничего известно не было. Постоянное напряжение от неудачно складывающейся миссии, колоссальное давление от осознания важности стоящей перед ним задачи и банальная усталость сделали свое дело - американский посол был на пределе сил, и неудивительно, что подобные мысли лезли ему в голову. Однако, несмотря на это, он был полон решимости встретиться с Талейраном и, если потребуется, дать ему отпор.
Супротив ожиданий, Талейран принял Ливингстона очень тепло и завел с ним непринужденную светскую беседу о том о сем. Погода, самочувствие посла, семья, последние новости парижских салонов - в общем, обычные темы для подобного разговора... И тут как гром среди ясного неба прозвучала фраза, сказанная как бы невзначай: "А кстати, не хотелось бы вам, американцам, приобрести всю Луизиану целиком?" Сказать, что Ливингстон был в шоке - это не сказать ничего. Он лишь смог выдавить из себя: "Нет-нет, наши желания распространяются только на Новый Орлеан и Флориду". Ничуть не переменившийся в лице Талейран заметил: "Но если мы отдадим Новый Орлеан, все остальное не будет иметь никакой ценности. Я бы хотел узнать, месье, что вы готовы предложить за всю Луизиану." Ливингстон честно признался, что никогда не думал об этом, но лично он назвал бы сумму в районе 20 миллионов франков (или 4 миллионов долларов). "Нет, это слишком мало", - ответил Талейран и попросил посла подумать над этим вопросом, а на прощание дал понять, что говорит не от имени правительства, а исключительно по своей инициативе. Но так ли это было на самом деле?
За день до этого в Сен-Клу состоялось поистине судьбоносные совещание Наполеона с двумя членами его правительства. Это были министр финансов Франсуа Барбе-Марбуа и Дени Декре, министр флота и колоний. Первый консул ранее уже обсуждал идею продажи Луизианы в узком кругу доверенных лиц, но чтобы принять окончательное решение, он решил выслушать двух людей, мнения которых, как он знал, были диаметрально противоположными.
Марбуа горячо выступал за продажу колонии американцам, ведь, по его словам, "если они захотят, они все равно ее захватят". Казне очень нужны были деньги, ведь Амьенский мир 1802 года с Британией был крайне непрочным, и возобновление военных действий в Европе виделось крайне вероятным. Старый морской волк Декре, служивший еще у самого де Грасса, прямо заявил Бонапарту, что потеряв колонии, Франция такими темпами скоро останется и без флота. Приведя в пример сверхуспешную и сверхприбыльную Британскую империю, он уверял корсиканца, что сильный флот и обширные заморские территории - это ключ к величию страны. И, подумав, добавил: "Луизиана может возместить нам все наши потери. На всем земном шаре нет ни одного порта, способного стать таким же важным, как Новый Орлеан... Путь вокруг мыса Доброй Надежды в Индию изменил ход всей европейской торговли. Каково же будет ее направление, если на Панамском перешейке будет вырыт простой канал, соединяющий один океан с другим? Луизиана окажется на этом новом пути, и тогда она станет поистине бесценной".
Предвидение адмирала просто поражает. Фактически он предугадал развитие мировой морской торговли за 110 лет до того, как был открыт Панамский канал! Но, к сожалению для него и для всей Франции, Наполеон уже принял решение. Безусловно, будучи выдающимся государственным деятелем, он не мог не понимать весомость аргументов Декре. Но все эти прожекты с каналом, мировая торговля, колониальная империя - это всё дела будущего. А война с Британией вот она, буквально на носу, и на эту войну нужны деньги. В нарушение положений Амьенского мира, англичане совершенно не собирались покидать Мальту, и это никак нельзя было оставлять без внимания. Бескомпромиссный корсиканец намеревался решить проблему Англии в своем фирменном стиле - одним ударом, прямой высадкой на острова! Уничтожить коварного британского льва в его логове, и тогда вся огромная колониальная империя сама упадет в руки французов. И флот ему нужен будет здесь, в Па-де-Кале, а не где-нибудь в Карибском море.
Утром 11 апреля он заявил Марбуа: "Я отказываюсь от Луизианы. Я не только собираюсь уступить Новый Орлеан - я намереваюсь продать всю колонию, не оставляя себе ничего". Он поручил министру финансов встретиться с американскими посланниками и потребовать от них не менее ста миллионов франков (около 20 миллионов долларов). Марбуа возразил, что таких денег у американцев просто нет. "Тогда 50 миллионов, - ответил Наполеон, - и не сантима меньше. Мне нужны деньги для войны с Англией." Напоследок он приказал Марбуа держать это предложение в тайне и не говорить о нем никому, кроме Талейрана - тот все равно рано или поздно о нем узнает.
Получается, Талейран знал о том, что Бонапарт готов продать Луизиану американцам, но он также был в курсе того факта, что вести переговоры поручено Марбуа. В этом не было ничего удивительного - мало того, что Марбуа был министром финансов и данная сделка касалась его ведомства напрямую, так он еще вдобавок служил послом в США еще при Старом режиме, был женат на уроженке Пенсильвании и неплохо говорил по-английски. Он очень был очень хорошо знаком с американскими реалиями, системой власти и политической обстановкой и питал самые теплые чувства к американскому народу в целом. По всем статьям он виделся идеальным кандидатом на роль переговорщика. К тому же Наполеон опасался поручать это дело Талейрану, так как знал, что князь относился к идее продажи колоний весьма негативно и был согласен в этом вопросе скорее с адмиралом Декре, нежели с Марбуа. Почему же он тогда решил сыграть на опережение и поспешил сам встретиться с Ливингстоном?
Ответ заключается в том, что хитрый лис прекрасно понимал смысл поговорки "если пьянку нельзя остановить, то ее необходимо возглавить". Он решил подстроить дело так, чтобы Ливингстон думал, что вся история с продажей Луизианы - это его идея, и таким образом набрать в глазах американцев политических очков, а может быть, и получить от них некие благодарности в материальной форме. А в том случае, если в результате его махинаций сделка сорвется, то он добьется своей настоящей цели и, опять же, немного подзаработает - чуть ранее британцы предлагали ему 100 тысяч фунтов, если ему удастся уговорить Наполеона оставить англичанам Мальту и не объявлять Британии войну. Без Луизианских денег такая перспектива выглядела вполне реальной. Таким образом, Талейран вновь подтвердил свой статус непревзойденного мастера интриги, который при любом исходе событий не останется внакладе.
12 апреля в Париж, наконец, прибыл Монро и узнал от Ливингстона о реальном положении дел. Перед американцами со всей серьезностью стал вопрос - как дальше вести свою игру? С одной стороны, настроение во французском лагере явно переменилось, и они, наконец, готовы вести переговоры о продаже территорий. С другой - теперь они предлагали гораздо больше, то, на что рассчитывала администрация Джефферсона, и стоить это будет гораздо больше. Есть ли у посланников полномочия обсуждать такую сделку и предлагать какие-либо деньги от имени страны? Да и, в конце концов, французы действительно собираются продать Луизиану, или это очередная мутная схема Талейрана? Официального предложения пока не поступало. Что же делать? Ждать инструкций от президента или госсекретаря Мэдисона не было никакой возможности - письмо в Вашингтон и ответ на него будут идти слишком долго, а за это время может произойти все что угодно. Но и бросаться на наживку Талейрана очертя голову тоже было нельзя - уж если он поймал вас на крючок, то он вас уже никогда не отпустит. В итоге было решено взять небольшую паузу и подождать официальных новостей от французской стороны. И новости не заставили себя долго ждать.
Следующим вечером посол давал ужин в своей резиденции в честь новоприбывшего Монро. Помимо этих двоих на нем присутствовали Фулвар Скипвит, генеральный консул США в Париже, и личный помощник Монро полковник Джеймс Мерсер. Трапеза уже подходила к концу, когда к ним неожиданно заявился Барбе-Марбуа. Он извинился за столь поздний визит и сообщил Ливингстону, что приглашает того к себе обсудить крайне деликатное и неотложное дело. Необычным тут было все - и весьма поздний для такого визита час, и тот факт, что министр пришел сам, а не отправил приглашение с курьером, и то, что он пригласил одного Ливингстона, проигнорировав остальных. Монро всячески отговаривал посла от похода к Марбуа, мотивируя это тем, что теперь они все должны делать вместе, но Ливингстон отмахнулся от него. Он был давно знаком с Марбуа, еще со времен дипломатической службы последнего в США, и понял, что остальным членам американской делегации он просто не доверяет, по крайней мере, пока.
Как и было оговорено, Ливингстон явился к Марбуа один и пробыл там до полуночи. Министр официально объявил послу о намерении французского правительства продать всю территорию Луизианы за 100 миллионов франков. Ливингстон честно ответил, что данная сумма является просто неподъемной и спросил, не является ли озвученная цифра всего лишь начальной ценой? Тут уже Марбуа не стал играть со старым приятелем в кошки-мышки и прямо ответил что да. Однако он предупредил американца, чтобы тот не затягивал с контрпредложением - Первый консул никогда не отличался терпением, и если в скором времени ответа не будет, то он может и передумать.
Тем не менее, американцы пока не спешили с ответом. Во-первых, нельзя было показывать свое нетерпение перед маститыми французскими визави. А во-вторых, у Ливингстона и Монро были некоторые сомнения в легальности этой сделки. Как удалось выяснить, согласно секретному договору в Сан-Ильдефонсо, испанцы возвращали Луизиану с тем условием, что Франция не будет в последующем передавать эту территорию в пользу третьего государства. Но это было еще полбеды. В конце концов, Испания уже перестала быть субъектом международной политики и сделалась ее объектом. Если со стороны Пиренеев раздадутся недовольные голоса, то Наполеон просто прикрикнет на Годоя, и на этом все и закончится. Гораздо важнее было то, что границы уступаемой территории не были четко определены. Входит ли туда Флорида? Где заканчивается территория на западе? На эти вопросы не было ответа. Когда Ливингстон задал их Талейрану, тот просто пожал плечами: "Вы получите ее такой, какой получили ее мы".
Помимо этого, никуда не делись и колебания относительно полномочий американской делегации. Они могли пообещать французам сколько угодно, в том числе и 100 миллионов, но вот сможет ли Джефферсон потом убедить Конгресс выделить эти средства? США - это не Франция, а президент - это не Первый консул. Он не может просто достать эти средства из казны и отдать их другому государству. Такие траты еще нужно обосновать. Обсуждение всех этих проблем, а также суммы, которую можно предложить французам, затянулось на две недели. Однако рано или поздно это вынужденное затишье должно было подойти к концу.
Судьбоносное решение
Перед тем как Монро отбыл в Париж, Джефферсон назвал ему максимально возможную сумму компенсации за Новый Орлеан в размере 50 миллионов франков (чуть больше 9 миллионов долларов), и это только в том случае, если вдобавок тому удастся заполучить еще и Флориду. Президент полагал, что такие деньги он еще сможет как-то обосновать, продавив вопрос своим авторитетом и пообещав ключевым членам Конгресса определенные преференции. О большей цифре речь не шла. Теперь перед специальным посланником стоял крайне непростой выбор. С одной стороны, ему вроде как озвучили непревышаемую сумму, а с другой - когда он отправлялся за океан, никто и помыслить не мог, что французы предложат ему не просто Новый Орлеан, а всю Луизиану целиком! Имеет ли он полномочия выйти за обозначенные Джефферсоном рамки в этом случае? Но что гораздо серьезнее - каковы будут политические последствия такого резкого расширения территории страны?
Монро прокручивал в голове различные варианты. Понятно, что федералисты с Северо-востока будут резко против. Они уже были недовольны ползучей экспансией на запад, опасаясь, что это может извратить первоначальную сущность США как добровольного союза тринадцати независимых колоний. Вдобавок, представляя интересы крупного бизнеса и буржуазии, они просто не видели для себя выгоды в дальнейшем расширении. Другое дело - жители новых западных штатов и территорий, ведь именно ради них все, в основном, и затевалось. Они горячо поддержат это решение и будут готовы выделить любые средства, зная, что потом эти вложения окупятся для них сторицей. К ним наверняка примкнут и южане, ведь рабовладельческий характер их экономики просто требовал дальнейшей экспансии. Но что будет, если на огромных землях Луизианы появится сразу несколько рабовладельческих штатов? Это может коренным образом изменить баланс внутренних политических сил и привести страну к тяжелейшему кризису, а в худшем случае - и к расколу.
Но взвесив все за и против, Монро решил, что игра определенно стоит свеч. Какие бы аргументы против движения на запад не приводили федералисты, этот процесс уже не остановить. Жажда новых, никем не занятых земель намного сильнее любых запретов и политических программ. А с уже назревающими противоречиями по линии промышленный Север - рабовладельческий Юг они с президентом сумеют разобраться. В конце концов, Луизиана распространяется на север до самой канадской границы, и вот как раз в ее северной части никаких рабовладельческих штатов возникнуть не может. Будущие северо-западные штаты однозначно будут свободными, а посему - политически тяготеть к федералистскому Северо-востоку, и вот таким естественным путем возникнет противовес усиливающимся рабовладельческим элитам. Кто знает, возможно именно тогда у будущего президента возник прообраз будущего Миссурийского компромисса...
Как бы то ни было, сейчас судьба страны находилась в его руках, и важнейшее в истории молодой республики решение придется принимать ему. Да, был еще Ливингстон, но тот уже был обеими руками за покупку практически на любых разумных условиях. К тому же, Джефферсон доверил эту миссию именно ему, и никому другому. И спросит он потом именно с него. И Монро был готов отвечать за свои действия перед президентом и перед американским народом.
Сделка века
Приняв, наконец, внутри себя это решение, Монро принялся за дело. Еще 15 апреля они с Ливингстоном закинули Марбуа пробный шар - американцы предлагали 20 миллионов франков "живыми" деньгами и столько же в качестве взаимозачета за долги французского правительства перед американскими торговцами, понесшими убытки во время квазивойны 1800 - 1802 годов. Марбуа резко отверг это предложение и заявил, что с такой суммой он даже не пойдет к Наполеону - Первый консул просто выгонит его на улицу пинками. На следующий день заокеанские гости подняли цену до 50 миллионов (включая взаимозачет). Это был как раз тот максимум, что был озвучен Джефферсоном, и тот минимум, который хотел Наполеон. Однако Марбуа опять был не в восторге. Он все-таки пообещал донести это предложение до Бонапарта, но сразу предупредил, что положительного ответа ждать не следует. И действительно, на следующий день он сообщил американским дипломатам, что консул был настолько недоволен, что, похоже, теперь вся сделка под угрозой, и уважаемым месье надо серьезно пересмотреть свою ценовую политику.
Есть все основания полагать, что на самом деле Марбуа вообще никуда не ходил - появляться перед Наполеоном с минимально возможной суммой было не самым мудрым решением. Просто министр прекрасно понимал, что такая огромная территория стоит намного дороже, и не в интересах Франции соглашаться на столь скромные условия. Поэтому он решил взять паузу и дать американцам возможность подумать над своим предложением.
Как уже было сказано выше, следующие две недели американцы провели, решая между собой, как действовать дальше, и какую сумму они в состоянии предложить. Решив, что он дал своим визави достаточно времени, 27 апреля Марбуа сам явился в посольскую резиденцию и предложил свой план. Согласно ему, Франция уступает всю территорию Луизианы Соединенным Штатам за 80 миллионов франков (15 миллионов долларов), из которых 20 миллионов идут в зачет компенсаций американским гражданам, а 60 миллионов оплачиваются сразу. Марбуа был, как всегда, вежлив и дружелюбен и охотно объяснил своим партнерам ход своих мыслей. Он рассказал им о том, что изначально Наполеон требовал 100 миллионов (при этом, разумеется, умолчал про минимальную сумму) и дал понять, что ниже опуститься уже никак не может. Американцы поблагодарили его за откровенность и пообещали вернуться с ответом.
На следующий день пришел черед уже американской делегации нанести визит в министерство финансов. Монро и Ливингстон уже договорились между собой, что они соглашаются на предложение Марбуа, но все-таки решили под конец попытать счастья и сбить с конечной цены хотя бы 10 миллионов. Но министр был непреклонен - меньшая сумма будет сразу же отвергнута Бонапартом, поэтому 80 миллионов - это наше последнее слово. В отличие от Ливингстона, Монро не был связан с Марбуа узами дружбы и поэтому понимал, что министр наверняка темнит, но решил не искушать судьбу и согласился на французские условия. В конце концов, не успеют они и глазом моргнуть, как эта сумма десятикратно окупится - возможности, которые предоставляла Луизиана были поистине безграничны. Ливингстона же и уговаривать было не надо - он изначально считал 80 миллионов вполне разумным предложением. Уважаемые месье ударили по рукам и немедленно отправились к своему руководству докладывать о счастливом завершении этого весьма непростого предприятия.
Пока Монро и Ливингстон, не жалея красок, рассказывали в послании президенту и госсекретарю обо всех подробностях переговоров и их успешном исходе, Марбуа предстал непосредственно перед Первым консулом. Услышав о том, что американцы согласились на 80 миллионов, Наполеон заметил: "Но я же сказал Вам, что хочу 100 миллионов". Марбуа даже бровью не повел: "Нет, гражданин консул. Вашими последними словами было 50 миллионов и не сантима меньше". Наполеон бросил на него многозначительный взгляд, но не сказал больше ничего. Луизианская покупка, которую будущий президент США Джон Куинси Адамс назовет "самым важным в истории страны событием после объявления Декларации независимости и принятия Конституции", наконец, стала реальностью.
Ну что ж, дорогие читатели, на этом наш исторический детектив подходит к концу. В следующей, заключительной части нашего небольшого цикла мы расскажем о том, как сделка претворилась в жизнь, какие сложности при этом возникли, и какую неоднозначную реакцию вызвала она в американском обществе. Ну и, конечно, обсудим, какие последствия она имела для дальнейшей истории США и всего мира. Спасибо за внимание, скоро увидимся!