Великий поэт XIV века - в европейской литературе это определение автоматически означает: создатель национального литературного языка. Таким он и был, Джеффри Чосер, сын и внук виноторговцев, паж в свите сына короля Эдуарда III, участник Столетней войны, побывавший во французском плену, служащий таможни и - поэт милостью Божьей.
Живший во времена для нас поистине «былинные», фактических следов своего бытия на грешной земле Чосер оставил не так уж много. Все наиболее значительные отмечены в превосходной статье переводчика и комментатора этого издания Сергея Анатольевича Александровского, впервые представляющего на русском языке две ранние поэмы Чосера.
Вообще говоря, именно биографический очерк и комментарии и представляются настоящей «изюминкой» книги, любовно изданной и содержащей богатый иллюстративный материал (в оформлении использованы гравюры английских художников XIX века Уильяма Морриса и Эдуарда Бёрн-Джонса, а также фрагменты гобеленов из музея Клюни в Париже).
Этот очерк написан живым современным и - что случается в подобного рода почти академических изданиях ещё реже - иронично-игровым языком, написан так, что «былинное» время прорисовывается на глазах у читателя, как фотография в кювете с проявителем, а герои (вдумайтесь только, всмотритесь в представленный на иллюстрации портрет Чосера), герои-силуэты даже не из эпохи Возрождения, но из самого настоящего средневековья обретают многомерность, психологические мотивации, оживают, становятся понятными, как наши соседи.
И это, конечно же, так и должно быть, ибо сам-то Чосер как раз и писал не о былинных героях, но о живых людях, о собственных соседях. Во всяком случае, именно таковы его «Кентерберийские рассказы» - самая лучшая, самая знаменитая поэма, так сказать, энциклопедия литературных портретов эпохи (в том же смысле «энциклопедия», в каком и «Евгений Онегин»).
Пусть «Книга о королеве» (или точнее «Книга о герцогине», поскольку посвящена она памяти жены Джона Гонта, герцога Ланкастерского, однако собственный выбор перевода названия Сергей Александровский в комментариях обосновывает вполне убедительно и не менее иронично, нежели пишет о чиновнической деятельности Чосера) да и «Птичий парламент» в художественном плане уступают главному творению Чосера, но в этих ранних, ещё средневековых, ещё носящих следы ученичества у Данте, Боккаччо и безымянных французских авторов куртуазных романов в стихах уже наличествует всё то, что позднее будет развито в классических «Троиле и Крессиде» и «Кентерберийских рассказах».
А это и рифмованный силлабо-тонический стих, именно с лёгкой руки Чосера утвердившийся с тех пор в английской поэзии и оттеснивший стих аллитерационный, коим написаны «Беовульф» и «Сэр Гавейн и Зелёный Рыцарь», и так называемая «Чосерова строфа» (в «Птичьем парламенте»), и ренессансная образованность и любовь к античности, и внимание к человеческим чувствам, и умение ярко, афористично, иронично набросать словами портрет человека и создать живой, оригинальный текст в рамках популярной и достаточно избитой в те времена поэмы-видения.
Так, в этих рамках «Книга о королеве», созданная около 1369 года - рыцарский роман, а «Птичий парламент» (1382) - аллегорическая сатира на деятельность английского парламента, изображающая политическую борьбу в виде птичьей перепалки, за которой укрываются, однако, вполне реальные феодальные распри, те самые, что через полстолетия приведут Англию к войне Роз.
Издание на русском языке двух ранних поэм Чосера в профессиональном переводе – факт отраднейший. Теперь, насколько мне известно, мы имеем поэтические переводы почти всех дошедших до нас его творений.
А вот станут ли со временем переводы Сергея Александровского и Марины Бородицкой («Троил и Крессида») востребованы так же, как востребован классический перевод «Кентерберийских рассказов», осуществленный в сороковых годах Иваном Кашкиным и Осипом Румером? Повезло ли на русском языке Чосеру так, как повезло, например, Данте, переведенному Лозинским или Бёрнсу, чьи стихи в переводе Маршака стали подлинными явлениями русской поэзии?
На этот вопрос пока что каждый читатель пусть ищет ответ в себе самом, рецензент отвечать на него не считает для себя возможным. Время покажет.
Претензии же к переводам С. Александровского у специалистов, вероятно, найдутся. У меня же, рядового читателя, пожалуй, только одна. Лёгкие, «разговорные», броские четырёхстопные и пятистопные ямбы, стилизованные со всей очевидностью под Александра Сергеевича, чрезмерно, как мне кажется, грешат словами из сочинений Тредьяковского и Ломоносова, всяческими «зане», «рек», «зело», «тольми» и т.п. Понятно, что это приём, игра в «преданья старины глубокой», забавная сама по себе и одновременно как бы позволяющая переводчику донести до нас усилия автора, вырабатывавшего новый литературный язык, сделавшего, как пишет в конце биографического очерка С. Александровский, «для английской литературы то, что Ломоносов и Тредиаковский совершили для русской». И однако же, ни Василий Кириллович, ни Михайло Васильевич пушкинскими ямбами не писали и писать не могли.
На игре анахронизмами сделана и вся книжка, даже на иллюстративном уровне. Этим и хороша прежде всего. Но сам-то по себе перевод, перевод как явление не постмодернистской игры, а как явление собственно поэтическое?.. Не пострадал ли от игры?
Приведу лишь одну строфу из «Книги о королеве», строфу, в которой наглядно представлен весь этот стилистический компот: четырехстопный легкий ямб, украшенный частотными анжамбеманами и устаревшими словами чуть не в каждой строке. Решайте сами, читатель, стали ли эти строки явлением русской поэзии.
Гонец ворвался, точно шквал.
«Эгей! Вставайте!» - грянул глас.
Увы! У спящих слух угас.
«Морфей! Ленивец! Спишь, сурок?»
И вострубил посланец в рог,
И рявкнул яростно: «Восстань!»
«Кто кличет в эдакую рань?»
Морфей ответствовал, один
Отверзнув глаз. «Не господин,
Но повелитель, ибо весть
От госпожи притек донесть...»
И, передав приказ точь-в-точь,
Гонец, как вихрь, умчался прочь
В обратный устремился путь…
Скажете, претензии по гамбургскому счёту? Но ведь столь же игровые комментарии переводчика таковому счёту вполне соответствуют... Да и переводы иных строф тоже.
Я говорю всё это потому, что книга, вышедшая в серии «Триумфы», уже на протяжении многих лет раз за разом дарящей нам, не владеющим иностранными языками, забытые или вовсе не знакомые истинные шедевры старинной европейской поэзии, могла бы быть совершенной. Может, ещё будет? Возможно, автор вернётся к партии и переиграет ее, чтобы русские читатели следующих поколений обрели такого Чосера, которого не будет смысла кому-нибудь переводить заново, как, например, помянутого Бёрнса после Маршака (хотя и переводят, конечно, но, думается, в иных, нежели художественные, целях) или Данте после Лозинского. Все предпосылки же к тому налицо.
© Виктор Распопин
Иллюстративный материал из общедоступных сетевых ресурсов,
не содержащих указаний на ограничение для их заимствования.