Едва ли не самой серьезной угрозой установлению Советской власти в последние октябрьские дни 1917 г. было позиция могучего профсоюза железнодорожников («Викжель»), который после победы в Петрограде Октябрьского вооруженного восстания решил выступить в качестве арбитра между противоборствующими силами. 27 октября 1917 г. он объявил себя нейтральной организацией и потребовал прекращения «братоубийственной междоусобной бойни», предложив обеим сторонам «прийти к соглашению, прекратить кровопролитие и гражданскую войну и сплотиться для образования однородного революционно-социалистического правительства». Проведения своего решения он угрожал «добиваться всеми имеющимися средствами, вплоть до прекращения всякого движения на дорогах». Забастовка должна была начаться в ночь с 29 на 30 октября, однако была отложена, поскольку стороны заключили суточное перемирие для переговоров. К соглашению стороны так и не пришли, однако и забастовка начата не была. К концу ноября стало понятно, что занятая железнодорожниками позиция оказалась бесплодной и 20 ноября была принята резолюция, согласно которой Викжель признавал Советскую власть при условии передаче ему функции управления железнодорожным хозяйством.
Важное значение в этом решении железнодорожников сыграла позиция местных отделений профсоюза. Далеко не все они поддержали резолюцию Центрального комитета о нейтралитете. В частности, Иваново-Вознесенское отделение Викжеля решительно встало на сторону большевиков.
Другие отделения, напротив, полностью оказались на стороне Центра: 1 ноября собранием мастеровых и рабочих Ярославского железнодорожного депо было постановлено, что «выступление большевиков есть удар в спину революции», оно «срывает Учредительное собрание и повело к братоубийственной бойне между демократией». Эта позиция выгодна лишь неким «темным силам, которые в потоках нашей крови восторжествуют». Вследствие этого ярославцы решили полностью поддержать позицию Викжеля.
А 31 октября собрание по выработке собственной позиции относительно ультиматума было проведено и Тейковским отделением профсоюза железнодорожников. На этом мероприятии случайно оказался посторонний человек, которому высказанная им политическая позиция едва не стоила серьезных проблем…
«Мичаман военного времени» (как он именовал себя сам) С.К. Мусихин служил в Главном военно-морском штабе в Петрограде. Еще 3 октября он был командирован Севастополь на 12 дней «для сопровождения груза секретного характера». 12 октября он вернулся с задания в Керчь. Там он 15 числа и получил двухнедельный отпуск для свободного проживания во всех местностях Российского государства», после которого 31 октября должен был явиться в Петроград. Отпуск он использовал, чтобы посетить семейство, с 1915 г. проживавшее в Тейкове, которое он планировал отправить на прежнее место жительства – в Харьковскую губернию. В село он прибыл 26 октября, однако вовремя выехать на место службы не смог, благодаря ситуации в Москве и Петрограде, следствием которой было «неизвестное правильное движение поездов». На пятый день он явился на станцию с целью получить сведения о точном расписании движения. С этой целью он и оказался в зале 1-го класса, где проходило собрание тейковских железнодорожников.
Согласно показаниям, полученным от него «по горячим следам» в тот же день, Мусихин оказался в зале собрания как раз в тот момент, когда читалась телеграмма Центрального комитета Викжеля. Выступавшие по этому поводу ораторы затронули вопрос и о войне, после чего мичман посчитал своим долгом вмешаться в происходящее. Взяв слово, он высказался против железнодорожной забастовки, которая «очень вредна и принесет вреда для народа», призывая железнодорожников «держать нейтралитет, не примыкая ни к той, ни к другой стороне». По его мнению, войну окончить невозможно – «могут прийти японские войска, которые есть в настоящее время в Москве». На возражение, что большевики могут закончить войну, он высказался достаточно жестко, обвинив их руководителей в том, что они «роль играют на германские деньги». В качестве аргумента он приводил пресловутое газетное сообщение «Живого слова» от 5 июля, согласно которому большевики получили от немецкого Генштаба 2 млн. руб. на агитацию против Временного правительства («Луначарский и еще некоторые были примешаны к 2-м миллионам Сибирского банка»). Второй аргумент он почерпнул из слухов, активно циркулировавших в столице – якобы когда одиозная фрейлина императорского двора А.А. Вырубова была арестована в Гельсингфорсе, ее освобождению (30 сентября 1917 г.) поспособствовал Л.Д. Троцкий и его жена (очевидно, речь идет не о его законной жене А.Л. Соколовской, а о гражданской – Н.И. Седовой). По словам Мусихина, последняя даже расцеловалась с Вырубовой, считавшейся в тот момент активным членом «темных сил», мечтавших удушить революцию.
Дежурившие на вокзале члены Красной гвардии (П. Козырин и В.И. Батанов) немедленно по телефону сообщили в местный Революционный комитет, что на станции некий «чиновник возмущает публику». Для задержания «возмутителя» был командирован член Ревкома О.Г. Сучков. Ничего не понимающий Мусихин был доставлен в Ревком, где и дал краткие показания о причине своего выступления, а свидетели подтвердили, что он агитировал «против большевиков и против большевистского правительства». У задержанного были изъяты документы и револьвер, а также получена подписка, согласно которой он обязывался не выезжать со станции до 10 часов вечера 1 ноября (квартировал мичман у местного дьякона К.А. Нарбекова).
Во многом спасительной для Мусихина оказалась позиция железнодорожников: в тот же день они заявили в Ревком, что «морской офицер» появился на собрании случайно и получил слово «с согласия всего собрания». В своей речи он действительно высказал собственные убеждения, но «никакого вреда ею не причинил, так как все собрание вынесло резолюцию о поддержке нового правительства». После принятия этого принципиального решения, собрание также вынесло резолюцию и «об освобождении вышеупомянутого морского офицера».
1 ноября 1917 г. Мусихин вновь был приглашен на допрос, где дал более обстоятельные показания о своем выступлении. По его словам, накануне в протоколе Ревкома с. Тейкова его мысли были изложены не совсем правильно. В связи с этим он призывал «в части моего показания руководствоваться только настоящим документом». Итак, после прочтения пресловутой телеграммы от Викжеля, на собрании был поставлен вопрос – следует ли приступить к забастовке. Ряд ораторов высказался за то, чтобы забастовку не начинать, еще один оратор призывал встать на сторону большевиков «и для этого забастовать». Также была предложена резолюция: «Держать нейтралитет, но не перевозить войска Керенского», а согласно другому предложению, следовало «Держать нейтралитет, но не перевозить никакого войска». Тогда «морской офицер» и попросил слово. Главная его мысль состояла в бессмысленности забастовки железнодорожников. Он «практически доказывал», что ни одну из предложенных резолюций нельзя осуществить на практике, поскольку невозможно разобраться, «едут ли войска на фронт для защиты от внешнего врага, на сторону большевиков или просто в отпуск». Кроме того, железнодорожная администрация вряд ли имеет возможность «противиться даже одному вооруженному взводу». Ну и наконец, забастовка грозила настоящим голодом фабричным рабочим, которые вряд ли будут довольны таким поведением железнодорожников.
Тогда и последовало выступление оппонента Мусихина с призывом поддержать большевиков, которые обещали немедленно закончить войну. В ответ мичман доказывал, что войну в настоящее время прекратить невозможно. По его мнению, как союзники («т.е. почти весь мир»), так и противники «не желают прекращении войны и в случае сепаратного мира те и другие заставят воевать еще с большим ожесточением», поскольку «на их стороне сила, а у нас ее нет даже для предотвращения братского кровопролития». Относительно большевиков он заявил, что большинство «их действует по искреннему убеждению, но заблуждаются между истиной и ошибкой». Некоторые «вожди большевизма» при этом «ведут определенную политику и замешаны в германском капитале». В подтверждение своей мысли он приводил уже набившую оскомину газетную статью, согласно которой Троцкий и Ленин получили от немцев деньги в Сибирском банке, на имя присяжного поверенного Козлова (на самом деле – М.Ю. Козловского).
Поддержал Мусихина и некий прапорщик – георгиевский кавалер, который указывал, что в случае заключения сепаратного мира в Россию вторгнутся японские войска, которые якобы уже стоят в Иркутске. Мичман же заявил, что 26 октября видел «японских, французских и английских солдат в Москве на вокзале» и высказал убеждение, что «наши союзники никогда не допустят торжества над нами Германии», поскольку в таком случае немцы могут воспользоваться российским сырьем. Окончил выступление Мусихин следующей сентенцией – «нужно водворить порядок, создать силу и заявить союзникам и врагам – мы больше не желаем воевать и требуем заключения демократического мира». Согласно заявлению оратора, во время своего выступления он «не знал и сейчас не знаю, какое у нас теперь правительство и есть ли оно вообще». При этом он заявлял, что «военный человек и сознательный гражданин, будет подчиняться всякому правительству, которое водворит в стране порядок и даст свободу и счастье всему народу, а главное – обеспечит будущее трудящихся масс».
Таким образом, было выяснено, что никакого злого умысла оратор не имел. О смене власти он вообще ничего не знал, а антибольшевистская позиция (которая в его словах все же присутствовала) не выходила за рамки агитационной кампании, развязанной Временным правительством еще во время июльского кризиса 1917 г. Учитывая также и ходатайство железнодорожников, смелого офицера было решено более не задерживать. Не факт, что пару месяцев спустя подобная публичная риторика закончилась бы для него столь благополучно…