«Колдовству, как известно, стоит только начаться, а там его уже ничем не остановишь». Михаил Булгаков, русский писатель.
Существует ли магия? Я уверена, что шапка-невидимка и волшебная палочка — это точно из сказок. А вот колдуньи (ведуньи, знахарки, гадалки) существуют в реальности. К счастью, истинные — настоящие встречаются крайне редко. Ну вы только представьте, что бы было, если б они проживали в каждом подъезде! Бездумное наведение порчи, эгоистичные привороты и отвороты вошли бы в нашу жизнь как хобби, к гадалке не ходи.
А так — их адреса за семью печатями. Они не всякого принимают и «за златом-серебром» не гонятся. Между тем, ведуньям не возбраняется выходить замуж, рожать. И вот интересно, как живётся их детям, мужьям посреди волшебства? Сегодня я расскажу вам об этом на примере одной семьи.
С Маргаритой я познакомилась в 2015 году. Мы с мужем уже нашли покупателей на свою городскую квартиру и, пока шла подготовительная волокита, взялись кое-что из мебели продавать, предполагая приобрести для жизни в посёлке новую. И вот нам позвонила женщина, назвавшаяся Маргаритой.
За кухонный гарнитур цену мы назначили символическую — лишь бы с собой не везти, и она, выразив готовность взглянуть «на товар», к нам заявилась. Полненькая, лицо слегка одутловатое, бледное, как это бывает у не особенно здоровых людей. Пенсионерка, работающая сторожем. По-житейски неглупая и вместе с тем простоватая, гарнитур Маргарита только что на зуб не попробовала.
Признав выгоду и выложив аванс, она изъявила желание выпить чайку. Неожиданно, но почему бы и нет. Я скоренько заварила чай, выставив к нему, что «бог послал». Мой супруг к телевизору удалился, а мы остались чаёвничать. Решив, что нужна тема для разговора, покупательница гарнитура продемонстрировала мне свои ноги, не поленившись спустить спортивные брюки.
«Не знаете, чем можно вот такой кошмар обуздать?» Гроздья узлов, вздутая синева вен, видимо, те самые язвы, которые называют трофическими — такого
варикоза (тромбофлебита?) я не видела никогда и совет дать не могла.
«Обалдела?» — спросила Маргарита, как будто даже с гордостью, что может так потрясти. — «Днём ещё туда-сюда, а ночами глаз сомкнуть не могу — судороги, язвы зудят. Потому и пошла в сторожа, хотя основной стаж заработала крановщицей. Операция противопоказана, от лечения толку нет. Врач пугает инвалидной коляской в старости. Только кто ж будет возить? Я одна как перст».
После увиденного мне кусок в горло не лез, а Маргарита ничего — шумно прихлёбывала, причмокивала, похваливая и чай, и мёд, и гренки из зачерствевшего батона. Не считая тему исчерпанной, продолжила:
«Я сама виновата. Мамка-колдунья излечила меня: венозные узлы ушли, язвы зажили. Маму схоронила, но и после неё много годов жила как человек. Но взяла да сдуру её прогневила, и вот маюсь. Молила-просила мамку простить меня, окаянную, но, видно, кару она мне навечно назначила. Во снах не приходит, цветы на могиле губит, хоть не сажай...»
Словосочетание «мамка-колдунья» меня поразило. Спросила у раскрасневшейся Маргариты: «Мама ваша целительницей была?»
Чуть подумав, она ответила: «В ней много чего намешано было. Если б таланты свои развивала да не задаром, во дворце бы жила. Но моя Вера Семёновна не ценила своё умение. Секретов не держу. Желаете — расскажу, а вы мне сбросьте рубликов пятьсот на покупке».
Ну, «пятихатку» мы изначально торгом предполагали, поэтому я беспечально её уступила ради истории про то, каково это быть дочкой колдуньи. Тем более, что Маргарита Валерьевна оказалась непосредственной и честной рассказчицей. По крайней мере, мне так показалось. Читайте, пожалуйста, кому любопытно.
Рита родилась в хорошей, дружной семье. Её отец работал сварщиком на заводе. Мать — медсестрой в поликлинике. Наверняка она лучше многих разбиралась в лекарствах, но в домашней аптечке их имелось немного. А всё потому, что мама Риты — Вера Семёновна — была «доброй волшебницей». Прикосновением ко лбу головную боль унимала. Заговоренным стаканом молока с мёдом высокую температуру до нормы снижала.
Благодаря необычным способностям матери все детские болезни Рита переносила легко, без осложнений. А если её папа, Валерий Дмитриевич, жаловался на радикулитный прострел, руки домашней целительницы «превращались в грелку с обезболивающим эффектом». Недомогание уходило, а на спине супруга оставались алые отпечатки миниатюрных ладошек жены.
«Мамочка, а ты можешь наколдовать много шоколадных конфет?» — интересовалась пятилетняя Рита. Та разводила руками: «Нет, не могу, милая». Дочь возмущалась: «Ну и какая ты волшебница после этого?» Родители хохотали и тащили её в магазин за шоколадкой. Лет в двенадцать Рита стала дерзкой, неуправляемой. С гулянья возвращалась не вовремя и подруг завела подозрительных.
Воспитательные меры — беседы, лишение карманных денег — не помогали. Тогда Вера по-своему усмирила бунт подросткового возраста дочери. Имелась у неё кованая шкатулка со всякими «штучками». Шкатулка запиралась на ключ, и прикасаться к ней разрешалось только хозяйке. Так вот, когда Рита задурила, Вера Семёновна достала из неё похожий на полумесяц гребень и взялась им каждый вечер расчёсывать длинные волосы дочки.
Первый раз Рита поддалась с фырканьем. Второй — спокойнее. А после третьего от её бунта следа не осталось. Снова милая домашняя девочка сама распускала косу в ожидании маминых прикосновений. Гребень скользил плавно и нежно. Вера что-то непонятное шептала напевно. «Ты хотя бы перевод этой тарабарщины знаешь?» — подкалывал её муж.
«Я говорю то, что бабка Вира подсказывает: покой, тишина, мир в душе. А "тарабарщина" — мордовский язык», — не меняя тональности, отвечала Вера. «Одна кума так сходила с ума», — хмыкал муж. Рите хотелось узнать, что за бабка Вира «живёт» в голове у матери, но губы не слушались, руки и ноги приятно тяжелили. К моменту, когда мама ей снова заплетала косу, она почти спала, мечтая о подушке. И сны к ней приходили цветные, прекрасные. Проснувшись, Рита про бабку Виру не вспоминала.
Вот какое нужное и милое волшебство творила Вера Семёновна. Но служило оно только семье, оставаясь секретом для остальных. Так и жила замечательная семья ещё несколько лет. Надо сказать, что Рита своих дедушек и бабушек не знала. Вся родня её матери проживала в мордовской деревне, и Вера Семёновна, как уехала, школу окончив, так ни разу в ней не бывала. Почему — не обсуждалось.
Родители отца Маргариты навсегда пригодились в городке, где сами родились и сына Валерку родили. Строгие к нему шибко были, как жить, указывали, вот он и сбежал после армии в город побольше, из той же области. Профессия в руках — устроился сварщиком на завод, в общежитие заселился. Познакомился с Верой, заканчивающей медучилище. Вспыхнула такая страсть, что опомнились, когда Ритка в мамкином животе чечётку бить начала.
Застыдившись своего положения, Вера настояла на скромной росписи без приглашения родителей. А будущие свёкор и свекровь возьми да обидься «на всю жизнь»! На невестку и почему-то на внучку. Сына принимали, но так, что он навещал их редко. Например, когда отпуска с супругой не совпадали. И вот наступил такой случай. У Веры с чего-то так смутно на душе стало. Сказала мужу, укладывавшему чемодан: «Не оставляй нас, Валера. Чувствует моё сердце — не надо тебе ехать!»
Муж такому поведению жены удивился: «Что ты, душка! Речь о моих родителях. Я у них сто лет не был. На будущий год отпуск у нас будет совместным. Опять на Чёрное море махнём. А к ним когда? Не вечные ведь они».
Ну и уехал, конечно, — на автобусе чуть больше ста километров. Отсутствовать обещал две недели, но как в воду канул. Рита отца ждала с нетерпением и единственное письмо до дыр зачитала. В нём Валерий Дмитриевич сообщал, что с ремонтом квартиры родителям помогает — случилась такая непредвиденная забота. Девочка беспокоилась, что папа пропустит её день рождения — в последний день сентября ей исполнялось 15 лет.
Требовала у матери: «Закажи с ним переговоры, мама, — пусть уже выдвигается!» Вера Семёновна ответила странно: «Когда приедет — уже всё равно». И велела оставить в покое её. На такое пренебрежение Рита очень обиделась. Но худшее ждало впереди. Едва Валерий Дмитриевич ступил на порог, супруга спросила без выражения: «Ну как отдыхалось с рыжеволосой знакомой?»
Прибывший вздрогнул, но ответил с усмешкой: «А ты, Вера, смотрю, провидицей стала? И что предлагаешь?»
«Доставай с антресолей второй чемодан и остатки вещей собирай. Здесь ты не останешься. Завтра я на развод подам», — ответила холодно женщина.
Растерянная Рита воскликнула: «Мама! Папа! Что произошло?! Я ничего не понимаю».
Тут только они оба к ней обернулись. «Покажи, папа, дочке, какой ты ей сюрприз ко дню рождения привёз», — процедила Вера Семёновна.
«Риточка, успокойся. Для тебя ничего не изменится. Ты навсегда моя любимая девочка. И о подарке я позаботился, — с этими словами Валерий Дмитриевич достал из чемодана яркую пузатую косметичку. — Посмотри, милая, сколько там всяких девичьих штучек!»
Не устояв, Маргарита потянулась принять, но мать сердито одёрнула: «Не смей брать! Не им покупалось. Папа в таких «штучках» не разбирается. Его неожиданная любовница подарок тебе выбирала. И лично мне непонятно, кто дал ей на это право? Валерий, не ты ли обсуждал именины единственной дочки с малознакомой бабой?»
Разрыдавшись, Рита убежала к себе в комнату, но каждое слово слышала. Её отец говорил с возмущением:
«Какого чёрта, Вера, ты устроила этот спектакль при дочери? Нельзя было выяснить отношения после её дня рождения — наедине? Я пока в автобусе ехал, измучился от мыслей, как поступить. Но точно не так грубо. Поверь, мне тоже непросто. Я уже года два живу в каком-то смятении. Вроде всё хорошо, а мне тошно. Разлюбил тебя, что ли. Но оставался верен и уезжал к родителям без намерения изменить. На третий день, совершенно случайно, познакомился с женщиной. Разведена. Детей нет. Живёт одна. Действительно рыжеволосая. Татьяной зовут.
Нас будто взрывной волной толкнуло друг к другу. В конце недели, соврав своим, что уезжаю, стал гостем Тани. Времени на узнавание нам было отпущено мало, но понял, что это не интрижка. Она призналась, что тоже меня полюбила. Я быстрой динамики не обещал — всё-таки у меня семья. Но уж коль ты, Вера, сама все точки расставила, давай жизнь менять. На квартиру не претендую. Гараж продам. Деньги пополам. Как ТАМ на работу устроюсь — будут поступать алименты. До развода поживу у приятеля. И знаешь, заканчивай со своим чародейством, а то до психушки дойдёшь».
Ответом была тишина. Захлопали дверцы шкафов — предатель собирал вещи. Рита надеялась, что это дурацкий розыгрыш. Вот сейчас им надоест, ввалятся к ней и скажут, смеясь: «Да мы ж шутили, Маргошка! Пойдём ужинать». Никто не вошёл. Хлопнула входная дверь. Отец ушёл. Расплакалась мама с жалобным причитанием. И не было сил выйти к ней — девочку придавила глыба отчаяния.
Её день рождения мимо прошёл. Валерий Дмитриевич домой не заявлялся и встреч с дочерью не искал. Вот якобы детей, достигших 14 лет, спрашивают при разводе, с кем они хотят жить. Но в их случае, уже пятнадцатилетнюю Риту, не потревожили. Вера одна пережила последний час своего замужества. На прощание бывший муж вручил ей конверт с деньгами — гараж из рук выхватили за приличную сумму.
Расстались совершенно чужими людьми, а про дочку мужчина будто забыл. Жизнь вдвоём непросто давалась. Маргарита молчанием отгородилась от матери. Уверенная хорошистка скатилась на тройки. Ладно хоть в те годы девятый класс экзаменами не заканчивался. Много времени проводила бесцельно, болтаясь по улицам. Плохо ела, тревожно спала.
Вера Семёновна схватилась за спасительный гребень, но дочь огрызнулась: «Ты бы лучше у отца стёрла память, чтобы он нас не бросил!» И на другой день в парикмахерской оставила свою косу . В Вере беспокойные мысли о Рите вытесняли все остальные. Пусть тройки — нагонит учёбу. С лица спала — жирок нарастёт. К ней не ластится — так уж не маленькая. А вот непреходящая тоска могла девочку к самому страшному подтолкнуть.
Поэтому, когда классный руководитель вызвала одинокую родительницу в школу и всякого-разного наговорила, Вера Семеновна лаконично ответила:
«Моя дочь на уроках присутствует, учебному процессу не мешает. Вы оставите Маргариту в покое или перестанете спать по ночам. Например, от зубной боли, и ни один стоматолог вам не поможет. Понимайте мои слова как хотите, но обещаю я только то, что могу исполнить. Разговор закончен. Спасибо за информацию».
Вышли из школы, и Рита взяла маму за руку. Ничего не сказала, но они друг к другу приблизились. Вера Семёновна пообещала:
«Маргоша, я в мае с работы уволюсь. Махнём с тобой на всё лето на Азовское море. Жить будем в посёлке под Мариуполем у хороших людей — мне дали адрес. Правда, к месту купания на автобусе добираться, но ведь и в нашем городе пляж не под окнами. Деньги, что нам достались с тобой, я до копеечки сохранила. Сможем ни в чём себе не отказывать! Хочешь — каждый день будем чёрную икру есть на завтрак?»
«Хочу одинаковые сарафаны и стрижки!» — откликнулась Рита.
... В Крыму их встретило настоящее лето. Взяв такси, покатили барынями в нужное место. В одинаковых голубых сарафанах, стрижки сессон трепал тёплый ветер. «Вы подружки иль сёстры? Уж больно похожи!» — польстил Вере водитель. Хозяевами дома, в котором предстояло им жить до конца лета, были пенсионеры-одуваны, годков семидесяти. Постояльцев они принимали только по рекомендации, больше для разнообразия жизни, чем для прибыли.
Их сын и дочь, давно люди семейные, жили в других городах и, например, в то лето приехать к батьке с мамкой не обещались. Всю эту информацию хозяйка с революционным именем Люция протараторила, пока гостьи пили холодное молоко с лепёшками прямо со сковороды. Ещё попросила обращаться к ней «тётя Люца», а её мужа Ивана Ивановича отчеством уважать.
Отведённая курортницам комната оказалась просторной. На полу домотканый ковёр. На стенах вышитые руками хозяйки картины. Спать предстояло на кроватях с перинами и десятком пуховых подушек. Резной шкаф, потемневшее зеркало в раме старинной. Круглый стол. Полка с книгами, радио. Рыжий кот на окне. Просто и то, что нужно уставшей душе. Сама довольная тем, что предлагает, тётя Люца проворковала:
«Вот, располагайтесь, голубушки. Атмосфера хорошая. Постельное бельё в шкапу. Для стирки сдавайте мне. Обычно постояльцы с нами столуются, а вы как желаете? Конечно, тогда рублей пятнадцать в месяц придётся накинуть за проживание. А нет — так совхозная столовка имеется».
Разумеется, они выбрали домашнюю кухню. И началась неспешная, приятная жизнь. Четыре дня до обеда проводили на пляже. Три — отходили от загара. Читали книжки в саду, лёжа под абрикосовыми деревьями на одеялке. Гуляли по посёлку, посещали клуб, когда привозили кино. Никому не интересные, они чувствовали себя невидимками и этому радовались.
Как договаривались, питались с хозяевами. Меню предлагалось летнее: окрошка, свекольник, яичница с помидорами, в разных видах картошка с жареной рыбой и малосольными огурцами. По субботам и воскресеньям хозяйка «выпендривалась» борщом на сахарной косточке, пирогами с начинкой на выбор,. И непременно выставляла графинчики — с домашним вином и яблочным соком для Риты.
Вера Семёновна приметила, что Иван Иванович будто стесняется своих рук. Точнее, ладоней. Надо — не надо, ходит в полотняных перчатках и даже обедает в них. Как-то ночью ей понадобилось в уборную. Пошла через сад, а возле летней кухни сидит Иван Иванович, опустив руки в таз. Подойдя, Вера увидела ядрёный раствор марганцовки.
Сказала мягко: «Иван Иванович, вы так ладони сожжёте».
«Да разве их сожжёшь? Так, подсыхают маленько. Уж который год маюсь. Два раза в Мариуполь катался, чтоб удалили. А они вспухнут, сколько-то отпадут, а оставшиеся два десятка в след приведут! Сам их чувствую, бывает, сдеру во время работы — саднят. И людям противно — мужики за руку со мной перестали здороваться», — понуро ответил мужчина.
«Они? Дайте взглянуть!» — «Да нечем там любоваться». Но всё же показал, посветив фонариком на ладони. Бородавки выглядели ужасно, панцирем закрывая кожу. Большие, мелкие, сросшиеся. «Налюбовалась? Иди куда шла, полуночница». Так сказав, Иван Иванович вытер тряпицей руки и направился к дому. Утром он завтракал без аппетита, хмуро посматривая на летнюю квартирантку.
А она, допив чай, заявила: «Я помогу вам, Иван Иванович. Понадобятся свежее сало, бинты и ваше терпение».
«Врачи не смогли, а ты прямо сможешь!» — буркнул хозяин дома.
«Мама, между прочим, целительница. Она нас... - меня всегда без таблеток лечит», — вякнула Рита, уже знавшая от матери про бородавки.
«Це-ли-тель-ни-ца?! Ну тогда, конечно. Глядишь, "бородачи" отвалятся вместе с руками!» — съехидничал Иван Иванович.
Но его жена, внимательно посмотрев на Веру, мигом принесла требуемое и догадалась увести Риту, чтобы не мешать «колдовскому процессу». Потом Иваныч насмешливо делился с женой впечатлениями:
«Ножом потыкала, укрыла мелко нарезанным салом и бинтом замотала. Что-то бормотала себе под нос. Должно быть, с бородавками беседу вела. Мне велела так две недели ходить и рук не мочить. Готовься, Люца, к следующему утру тухлятиной завоняю!»
И к концу срока сало под бинтами не испортилось, а только потемнело и подсохло. Бородавочная армия отвалилась, превратившись в коричневый мусор. А трудовые ладони старика стали гладкими, "как у младенца" Бинты и всё, что осталось, Вера сожгла. Иван Иванович ликовал. Тётка Люция утирала слёзу. Курортницам объявили, что ни копейки за проживание и питание с них не возьмут.
Вера еле убедила "одуванов" уже отданные деньги не возвращать. А в посёлке зашептались про приезжую целительницу. Ко двору тётки Люции и её мужа потянулись страждущие. С детьми разного возраста и сами по себе. Кому-то Вера Семёновна отказывала без объяснений. Кого-то отправляла к врачу. С кем-то обходилась долгой беседой. Но реально помогла многим.
Заговаривала грыжу и беспокойство младенцев. Так называемый «испуг» у детей постарше. За один сеанс остановила острый масти у недавно родившей. Очистила лицо от прыщей нескольким девчонкам-подросткам. Кому-то сумела вернуть мир в семью. Отчаявшейся девице-дурнушке пообещала замужество до конца года. Да и не упомнить всех нужд, с какими обращались к целительнице.
Денег Вера Семёновна не брала, а про продуктовую благодарность говорила: «Отдайте тёте Люце, она у нас кухней заведует». Рита смотрела на мать с восхищением, не понимая, как от такой необыкновенной, красивой женщины мог уйти муж. А ещё удивлялась, как при разных проблемах помогают одни и те же травы из перелеска и даже из сада тётушки Люцы.
Спросила об этом у матери, а та засмеялась: «Травяной отвар, разного цвета тряпицы и прочее — составляющие целительства, а иногда всего лишь атрибут для веры в силу мою. А идёт она из головы в ладони. Ими лечу».
«Ага. Я помню «сказочку»: в твоей голове «бабка Вира живёт и подсказывает». А кто она?» — вспомнила Рита. «Расскажу, когда настроение будет», — отговорилась Вера Семёновна.
В конце августа «известную целительницу» и её дочку провожало человек двадцать. Местный житель вызвался доставить их на вокзал на личном автомобиле — роскошь советского времени. Корзины с дарами еле поместились в багажник. Веру Семёновну приглашали приезжать в любое время года. Это был настоящий фурор!
Практически не истратившись за длинный отпуск, мать и дочь позволили себе купейный вагон. Им хотелось побыть вдвоём, поговорить. Вере предстояло устроиться на работу. Риту ожидал десятый, выпускной класс. Но говорили не об этом. «Мама, а как всё началось? Когда ты поняла, что особенная?» — спросила Маргарита.
И вот что мама ей рассказала:
«Сестра моей прабабушки — Виринея — была сильной ведуньей-целительницей. В деревне болтали, что за силу она отдала свою душу нечистому. Не особенно верю, но в церковь Виринея не ходила, икон в избе не держала. Рано овдовев, больше замуж не выходила и бездетной осталась. Жила в своей избёнке на краю деревни. Очень бедно, хотя могла ни в чём не нуждаться. Если верить легенде, она поднимала таких безнадёжных, для которых уже место на кладбище приготовили.
Снимала порчу, венец безбрачия. Может, и приворот или остуду творила — не ведаю. Мать не разрешала, но я тайно бегала к ней — уже, наверно, столетней, приносила еду. В избе пахло травами, курениями. На полках стояли банки с не плесневеющим зельем, хотя ведунья уже никого не лечила — плохо видела, и спину её годы согнули в дугу.
Говорила она на мордовском — мокшанский и эрзянский языки вперемешку. Я не всё понимала, поскольку мой отец был выходцем из русской половины деревни, и в семье мы подстраивались под него. Как зверь чует мясо, так бабка Виринея чуяла во мне понятные только ей способности. Оглаживала своими руками-корявками, и моё тело начинало гореть огнём, а потом дрожать, как лист на ветру.
Голова кружилась, я становилась безвольной. Это было состояние транса, как я теперь понимаю. В моей голове к одному шёпоту присоединялся другой, и вскоре я слышала целый «хор». «Вира — Вера, Вера — Вира» — это то, что удавалось понять. Остальное — ни разобрать, ни повторить. Можно ли это считать «обучением» — не знаю. Я уже школу заканчивала, когда её избу подожгли.
«Бабка Виринея сгорела?!» — вздрогнула Маргарита.
С тяжёлым вздохом Вера продолжила:
«На деревенских подворьях начали дохнуть куры. Людям понадобился виноватый. Старая ведунья весьма подходила. Моя мать говорила, что народ на взводе и старухе угрожает опасность, но к нам её взять не желала, боясь неприятностей. И так на меня рассердилась за то, что я к ней хожу, что ремнём исхлестала. Одной тёмной ночью избушка бабки Виринеи заполыхала.
Списали на её же неосторожность. Может, керосин пролила, а потом уронила горящую спичку или полешко вылетело из печки. Но я уверена, что нашу родственницу - колдунью намеренно подожгли. На пепелище я нашла кованую шкатулку — ту, что у нас дома. Всё в пепел, а она не пострадала и для чужих глаз неприметной осталась.
В замочке торчал ключ. Я открыла, уверенная, что никто мне не помешает. Кулёчки с семенами, травами, какими-то порошками, листы пожелтевшей бумаги с изображением символов не для верующих и записями рецептов снадобий . Мотки ниток, булавки — обычные и будто в огне побывавшие. И прядь серо-белых волос, обвязанная нитью.
Под ней же клочок бумаги. На нём чернильным карандашом была написана дата пожара. Значит, бабка Виринея предвидела свою смерть, но безропотно приняла. Я прижала прядку к губам и заплакала. И тут меня прожгло будто калёной иглой. Кажется, я даже потеряла сознание. Спрятав под тулупчик шкатулку, пошла, шатаясь, домой.
С того дня Вера, будто Ангела Хранителя рядом почувствовала, откуда-то зная, как ей жить. Получив школьный аттестат, навсегда деревню покинула и шкатулку с собой забрала. В "правильном" городе оказалась, в медучилище смогла поступить. И что-то просыпалось, формировалось в ней — тревожное неосознанное и... волшебное.
Вдруг поняла, что может убирать боль, лечить простуду, ушибы. Но только другим, не себе. Босой сапожник. Ей слышался скрипучий голос покойной Виринеи. Иногда в голове мелькали картинки — из прошлого, настоящего и непонятно откуда ещё. Наконец, Вера осознала, что может ведать будущее. Даже своё. Например, познакомившись с молодым человеком по имени Валерий, «увидела», что он — её суженый и у них будет дочь.
И всё-таки она чувствовала себя первоклашкой, освоившим алфавит, но затруднявшимся читать без подсказки. Подсказчицей стала сгинувшая в огне древняя ведунья Виринея-Вира. И во многом благодаря ей состоялась «первая большая практика» Веры Семёновны в крымском посёлке. «Ну, я удовлетворила твоё любопытство, дочка?» — спросила женщина, уморившаяся от своего сложного откровения.
Лицо Риты неожиданно исказилось - гнев и скрытые слёзы. Произнесла обвинительным тоном:
«Значит, ты довольна тем, что расстаралась для кучки совершенно посторонних людишек? А почему не помогла папе исправить ошибку? Он случайно тебе изменил — я в этом уверена. Ты могла сделать так, чтобы папа ту женщину разлюбил, позабыл, и мы бы жили как раньше!»
Вера оторопела: «А обо мне ты подумала, дочь? Как мне с ним жить, ложиться в одну постель после того, как он признался, что разлюбил? Мне казалось, ты повзрослела и кое-что поняла».
«Я поняла, что ты эгоистка, отнявшая у меня отца! И знаешь, как я поступлю? Уеду к нему, а ты сколько хочешь задаром колдуй. Глядишь, закончишь, как твоя Виринея, и меня с тобой рядом не будет!» — взвизгнула Маргарита.
«Рита, опомнись. За всё это время отец тебе даже не написал. Обходится алиментами», — напомнила Вера Семёновна.
Но любимая язва брызнула ядом: «А может, писал, да ты перехватывала?»
Обвинение стало нокаутом, и Вера устало сказала: «А знаешь, катись куда хочешь. Я тебе даже оставшиеся «гаражные» деньги отдам — ни в чём себе не отказывай».
В одно мгновение всё переменилось. Никто не искал перемирия, не считал себя виноватым. Дочери мешал нигилизм глупой юности, а мать могла, но не желала перечить судьбе, собиравшейся показать девчонке, где «раки зимуют». Забрав документы Риты из школы, Вера Семеновна вручила их вместе с деньгами. Наступил час расставания. Маргарита — худенькая, с отросшей стрижкой сессон, села в такси с вещами.
«Рита!» — крикнула из окна мать.
Та выглянула с недовольной миной: «Что?!»
«Прикрой окно — ветер холодный, простудишься». Это были последние слова, которыми они обменялись.
Ночью у Веры Семёновны случился инфаркт. Повезло, что, как медик, догадалась, что происходит, и вызвала скорую помощь с домашнего телефона. Долго лежала в больнице. С ней обходились заботливо, но рядом не было ни одного родного лица. Приятельница, бывшая коллега, соседка оказались ближе и милосерднее. Одна из них отправила телеграмму на адрес родителей Валерия Дмитриевича, но реакции не последовало..
Быть может, известие затерялось или его не передали Рите?
...Миновало двадцать лет. В ничем не примечательной квартире-хрущёвке старательно проживала свой очередной день сухонькая, седеющая женщина неопределённого возраста. В этом ей помогали локтевые костыли, поскольку, прежде чем что-то сделать, нужно туда дойти. Уборка, покупка продуктов, оплата квитанций — это женщине, гуляющей на балконе, не давалось. Так что дважды в неделю являлась сотрудница социальной службы.
Но готовила, гладила бельё, ухаживала за собой и котом хозяйка квартиры сама. Вот и теперь она терпеливо перебирала крупу не особо послушными пальцами. Каким-то виноватым звуком позвонили в дверь. Поспешно, насколько могла, женщина пошла открывать — она ценила гостей, разбавляющих одиночество. Увидев полноватую незнакомку с чемоданом у ног, спросила без интереса: «Гражданочка, вы по какому вопросу?»
Та тоже уточнила с выражением удивления: «А вы... Вера Семёновна?» После подтверждающего кивка, повалилась в ноги, захлюпав носом: «Мама, это я — Рита. Мне больше идти некуда».
Когда-то Вера Семёновна очень любила мужа. Он её предал. Было больно, но переживаемо. Предательство дочери, которой она дышала, едва не стоило жизни. Однако Вера Семёновна выкарабкалась, постепенно привыкнув к статусу не только оставленной жены, но и матери. Все годы чувствуя, что дочь жива, этим смиренно довольствовалась. Спасала работа в детской больнице, встречи с подругами.
Короткий роман оставил неприятное послевкусие, и с личным Вера Семёновна завязала. Незаметно подкралась пенсия, но женщина о ней вспоминала только раз в месяц, получая деньги от почтальона. Денежное подспорье к скромной зарплате медсестры откладывала на сберкнижку. Скопленная «подушка безопасности» пригодилась, когда снова попала в больницу.
Благодаря врачам выжила, сохранив способность мыслить, а реабилитация, личные усилия и верная подруга помогли Вере Семёновне заново научиться ходить - ковылять хотя бы по квартире. Дважды пострадавшая шутила: «Инфаркт, инсульт — какое разнообразие и щадящая очередность!»
Для стимула подруга принесла ей котёнка-недокормыша. До года ему подходила милая кличка Мурзик, но потом, взглянув на него, хозяйка поняла, что кот — Мурз. Котяра пользовался унитазом, не просился на улицу. Признавая только хозяйку, телепатически улавливал её настроение. И теперь вместе с ней недовольно щурился на тётку, подметавшую полами пальто лестничную площадку.
"Что ж, входи, раз удалось адрес вспомнить» - наконец проговорила Вера Семёновна. И дальше, на кухне, не предложив дочери умыться с дороги и выпить чаю, упрямица продолжила перебирать крупу, видимо считая кашу важнее неожиданной гостьи. Маргарита, ожидавшая чего угодно, но не равнодушия, шмыгнула носом: «А я представляла тебя красивой, цветущей. Думала, колдуньи не стареют».
«Не поверишь, но они даже неделями могут валяться немытыми, не в состоянии памперс сменить», — усмехнулась Вера Семеновна.
Кот Мурз потёрся о её ноги, сочувствуя. Молчание затянулось. Вера Семеновна перешла к плите. «Мама, тебе не интересно, как я все эти годы жила?» - спросила Маргарита. «Ну, расскажи, если язык чешется», — не оборачиваясь ответила Вера Семеновна, не ощущая себя «мамой» этой чужой женщины. И Рита заторопилась словами, не забывая в нужном месте пускать слезу.
С мачехой она не ужилась. Дочь мужа её устраивала только в роли няньки будущего ребёнка. Дотерпев до выпускных экзаменов в новой, недружелюбной школе, Рита перебралась к бабушке с дедом. Свалившуюся на голову взрослую внучку великим счастьем они не считали, но с удовольствием нагружали обязанностями. Рита терпела, прижатая обстоятельствами.
Её аттестат не годился для поступления в техникум. До совершеннолетия устроилась посудомойкой в ресторан, потом перевелась в официантки. В ресторане часто бывал мужчина лет двадцати пяти — красивый, элегантно одетый. Рита вывернулась наизнанку, чтобы ему понравиться. Его звали Антон. Просто «дружить» Антон не желал, и вскоре Рита сдалась.
«Потому что я очень любила, мама!» — рассказывая, оправдалась она перед матерью, но та бровью не повела.
Антон жил на съёмной квартире, поскольку мать с отцом ему докучали. Денег «полные карманы» имел, занимаясь фарцовкой и какой-то «доставкой» из дальнего города. На ней и погорел — задержали при выходе из поезда. «Восемь лет присудили Антошеньке, приплюсовав два года условных! Родные от него отказались, и я, единственная, оставалась поддержкой. Потому что любила!» — в голосе Маргариты послышался вызов.
«Просто любовь» на хлеб не намажешь, а Тошенька ждал посылок, деньжат. Чтобы почаще видеться, тоже приходилось платить, и Рита нашла вторую работу. Хоть не жена, добивалась длинных свиданий. Как-то Антон ей сказал: «Фартовая ты, Ритка, баба — такой мужик тебя обнимает!» «А ты что?» — вдруг прервала излияния дочери Вера Семеновна.
«Неприятно было, конечно. Вроде он классный, а я — никакая. Но ему год скостили за хорошее поведение, недолго оставалось сидеть, а я столько сил положила! Так что стерпела грубую шутку», — ответила Рита.
«А я думала, опять на любовь спишешь. Но, как я понимаю, по итогу он об тебя вытер ноги?» — поддела дочь Вера Семеновна. Маргарита замолчала, не зная, продолжать или обидеться. Но поток горечи давил, и она продолжила излияния. Вышедший на свободу Антон решил уехать подальше от прошлого - в Магадан. Маргарите предложил ехать с ним, если она «без претензий».
Там Антон взялся за ум. Честно работая в железнодорожном депо, хорошо зарабатывал, получил однокомнатное жильё. Рита в нём имела временную прописку. Она тоже вносила свой вклад, выучившись на крановщицу. «Общим бюджетом» у них распоряжался мужчина. В Магадане они встретили 90-е годы. Жизнь стала сложнее, но не настолько, чтобы семью создать невозможно.
Терпеливая Рита не выдержала и стала требовать расписаться. Ей хотелось ребёнка. Антон заявил: «Нормальные люди, столько вместе прожив, не женятся, а разбегаются!» Обиженная Маргарита ушла ночевать к подруге, а любовник туда её вещи принёс. Все попытки вернуть хотя бы то, что имела, закончились крахом. Два года спустя мужчина женился и стал отцом.
«Потому что наконец полюбил?» — ехидно вставила Вера Семеновна.
Маргарита залилась слезами: «Ты стала злая, мама!»
«А больные, старые да покинутые всегда злые, Рита», — откликнулась мать.
«Думаешь, я здоровая?!» — вскрикнула дочь, обнажила свои ноги с буграми и жуткими язвами. Неэстетичное, а главное, опасное для жизни зрелище. А ведь Рите сорока лет не исполнилось. В сердце матери шевельнулась жалость. Не к этой, сидящей напротив женщине, исковеркавшей свою жизнь, а к той девочке с длинной косой, которую она до сих пор любила. Коснувшись родной руки, пообещала:
«Я помогу тебе, дочка. Вот обживёшься немножко, а я силы свои соберу. Как из больницы вышла после инфаркта, содержимое шкатулки бабки Виринеи сожгла и талисман — прядку волос — тоже. Свет целительства во мне ослаб. Иногда помогала подруге, если прихварывала. Правда, чувствовала, что ты жива и несчастна».
Маргарита к ней пододвинулась, радуясь ласке. Согласилась печально:
«Вот только что жива. А в остальном — никому не нужная дура. Я ж из Магадана опять к родителям отца подалась. Оказалось, бабушка умерла. Дед один куковал. Принял меня. Сам не больно здоров, и я стала его костылём. Если не на работе, то рядом с ним. И знаешь, что старый хрыч мне сказал через несколько лет? Чтобы на квартиру я не рассчитывала — она младшим внукам завещана! Мол, живи, пока я жив, но не забывайся».
«Ладно, Рита, хватит душу рвать. Давай кашей заправимся да чайку хлебнём», — предложила Вера Семёновна, и они наконец обнялись. Началось время втроём, если считать Мурзика. Оно не наполнилось прежней любовью. Соцработник к ним не приходила — домашними делами занималась Рита, стараясь угодить матери, но Вера Семёновна, привыкшая к одиночеству, облегчённо вздыхала, провожая её на работу.
Кто что пережил, больше не обсуждали, и говорить вроде не о чем было. Растеряли мать и дочь все точки соприкосновения, свойственные родным, любящим людям. Впрочем, своё обещание в отношении больных ног Маргариты Вера Семёновна сдержала. За полгода излечила «неизлечимое» травяными отварами да парной телятиной. Нарезала тонкими полосками и обёртывала ноги Риты. Потом бинтовала.
«Компресс» не протухал, а ссыхался, как когда-то сало на ладонях Ивана Ивановича из посёлка в Крыму. То, что оставалось, сжигалось. Накладывался новый «компресс», и так неделю за неделей. Лечение, скрываемое брюками, проводилось с осени до весны. Вера Семёновна запрещала дочери рассматривать и обсуждать первое улучшение, а также мыть ноги чаще, чем она позволяла.
И что вы думаете — необъяснимое чудо свершилось! Язвы зажили, бугры «утянула» телятина. Ноги Риты стали выглядеть «на тридцать лет». Вернулась лёгкость походки, судороги и тяжесть забылись. Зато женщина «вспомнила», что ей нет сорока и ещё многое можно успеть. Повеселела, помолодела. Стала посещать бассейн. Обзавелась подругой, а потом и «другом для завтрака в его квартире».
Он был ей симпатичен. Мужчина отвечал взаимностью, но терять свободу не желал. Маргарита кинулась матери в ноги, умоляя помочь «колдовством». «Что прикажешь: его приворожить или тебя охладить?» — насмешливо спросила Вера Семёновна. И, не дожидаясь уточнения, велела отстать от неё «с ерундой».
«Ты жестокая, упрямая женщина! Это ведь не только для меня — неужели не хочешь, чтобы я тебе внука или внучку родила?!» — воскликнула Рита.
А в ответ услышала бесстрастное и сокрушительное: «Мне хватает кота. А ты не забеременеешь, как ни старайся. Количество абортов имеет предел, особенно для не рожавшей. Гад и эгоист был твой Антошенька, Рита. Мне очень жаль».
Позже и врач-гинеколог засомневалась, что сорокалетняя Маргарита сможет стать матерью. Рита призналась себе, что интересовал её не конкретный мужчина, а материнство в браке. Без второго — плевать на первое. И хорошо, что мама отказалась помочь. Да и могла ли? Был ли у неё такой опыт, например, там, в Крыму — неизвестно. Они просуществовали рядом ещё сколько-то лет.
Не конфликтовали, но и не дружили. Кот Мурз держал сторону любимой хозяйки. Иногда на Маргариту накатывало, и она упрекала мать в холодности. Но Вера Семёновна, как пересохший колодец, ничего ей дать не могла. Со временем сосуд любой жизни, без наполнения любовью, безвозвратно пересыхает. И дочь смирилась, любя «в одно сердце».
Вера Семёновна утратила способность хоть как-то передвигаться. Левая рука больше не слушалась. Правая ещё могла держать ложку. Но врач предупредил дочь, что время её боевой матери ограничено. Да та и сама это чувствовала, объявив Маргарите свою последнюю волю, состоявшую из двух частей. Первая — похоронить еле таскавшего лапы Мурза рядом с её могилой.
Вера Семёновна предсказала уверенно: «После меня он ненадолго задержится — старый и затоскует. Положишь в коробку и рядом зароешь. Поглубже, чтобы дожди не размыли. Вопросы есть?» Растерянная Маргарита качнула головой, и мать продолжила наставление. Вторая часть волеизъявления была куда проще, и вот как она прозвучала:
«Занятие целительством греховно. В церковь ходить привычки я не имела. Да и не молилась толком. Теперь страшно: как-то Бог меня встретит? И вот что моя душа подсказала, Рита. Как умру — установи мне на могилу простой деревянный крест. Такие раньше на деревенских кладбищах ставили. Покойная Виринея такой же желала. Но её зарыли без всякой опознавательности».
И все последующие месяцы Вера Семёновна говорила только об этом.
Дочь, утомившись слушать, спросила: «А для меня напутствия, а лучше — предсказания нет у тебя, мама?»
«В путь я отправляюсь, а ты остаёшься дома и кто кого должен напутствовать? А предсказать могу. Ты совершишь ещё много ошибок, Маргоша», — выдала «гениальное» Вера Семёновна, а Рита заплакала, зная, что главную свою ошибку она сотворила в шестнадцать лет, и нет ответа, какая бешеная оса тогда её укусила.
Но всё имеет конец. Вера Семёновна умерла, а месяца через три заснул навсегда её верный кот. Маргарита, предаваясь печали, исполнила всё, как мать завещала. Продолжила свою жизнь одна не особенно весело, но и без трагедии. Набравшийся возраст примирил её с тем, что не сбылось, да и желание впрыгнуть в последний вагон она отпустила. Жила, как «положено» в возрасте 50+. Между прочим, с приличным здоровьем.
Могилу матери Маргарита Валерьевна в большой аккуратности содержала. И побывав на ней, всегда заходила в храм — свечку поставить за упокой да заказать панихиду. Но вдруг женщине стало казаться, что простой крест — это не совсем то уважение, какого её мама достойна. Тем более, куда ни глянь на кладбище, повсюду приличные памятники, а она как будто денег жалеет.
Воля покойной? Да кто его знает, чью волю Вера Семёновна выполняла, упоминая свою покойную родственницу — ведунью. Незаметно себя накрутив, отправилась Маргарита Валерьевна в контору по изготовлению памятников. Вариантов в буклетах — глаза разбегаются. Выбрала негабаритный, округлой формы, из светлого мрамора и фотографию мамы принесла — для фотокерамики.
И вот, вместо состарившегося, непрезентабельного креста, на могилу Веры Семёновны установили памятник. Маргарита нарадоваться не могла, еженедельно приходя к матери.
«Вот теперь прилично, достойно и к тебе уважительно, мамочка! А крест твой посерел, начал мхом покрываться — ведь никакой обработки, как ты просила», — говорила дочка покойной, занимаясь цветами. Её стараниями они всегда замечательно выглядели и цвели до холодов, сменяя друг друга. С них всё и началось — вдруг враз пожухли, пожелтели листочки, а лепестки опали.
«Что за дела? Может, кто бензин слил?» — поискала объяснение Маргарита Валерьевна, тщетно пытаясь помочь цветам. Плюнув, посадила новые — крепкой, упругой рассадой. Но и их та же участь ждала. То, что это мать так свой гнев проявляет, дочь поняла, когда ноги стали нестерпимо зудеть. И не снаружи, а изнутри — аж хотелось кожу порвать чем-нибудь острым.
Это возвращалась болезнь, побеждённая её «мамкой-колдуньей». Венозные узлы гроздьями, трофические язвы, судороги — Маргарита, привыкшая к здоровым ногам, впала в отчаяние. Ну, первым делом, по привычке, на колени бухнулась у могилы: «Мама, прости за мраморную глыбу, поставлю деревянный крест».
Однако «жаба» подсказала альтернативу, и рядом с памятником появился миниатюрный крест. В ожидании прощения и милосердия от покойной матери Маргарита навестила флеболога. Листая карту, он попенял: «А что ж вы себя так запустили? К врачу столько лет не являлись, не лечились».
Узнав про «компресс из телятины», расхохотался: «Слышал про урину внутрь и ножное обёртывание, но мясо «носить» неделями заместо чулок — это прямо новаторство! А мы тут всё по старинке да по старинке!»
Навыписывал Маргарите Валерьевне всякого-разного — только это она уже, «до телятины», принимала без особого толку. Покойная мать-колдунья половинчатого извинения в виде креста рядом с памятником не приняла и здоровье дочкиным ногам не вернула. Маргарита подумывала убрать мраморный памятник и крест поставить побольше. Но вдруг не поможет, а денег и так истрачено много.
Мать ей не снится, «портит цветы» и, похоже, кару навечно назначила. А может, сил у неё не хватало, чтобы вновь исцелить дочь из могилы? Ясно одно: Вера Семёновна была женщиной необыкновенных возможностей. И, вполне вероятно, они не пропадали впустую — при её работе в больнице было где приложить свои силы. Примерно так я выразила своё отношение к истории Маргариты, когда она замолчала.
Рассказчица со мной согласилась и на прощанье призналась, что мечтает поехать в деревню — на малую родину мамы покойной и там отыскать, где похоронена Виринея. «Поклонюсь ей, объясню, что я — продолжение Веры и готова принять её силу». «Ну, в принципе, да. Чем чёрт не шутит. Так сказать, преемственность», — это всё, что я смогла Маргарите ответить.
Через пару дней, прибыв на подходящей транспорте, Маргарита забрала гарнитур. Я почему -то ждала, что она будет позванивать - уж очень словоохотливая. Но нет - для меня покупательница гарнитура исчезла навсегда. Осталась только эта история, в которую трудно поверить.
Далее я предложу вам историю "Неразменный рубль."
Благодарю за прочтение. Пишите. Голосуйте. Подписывайтесь. Лина