Когда засыпал Елисей, мир задерживал дыхание.
Первым это заметил отец. Каждую ночь, как только мальчик закрывал глаза, в доме начинали скрипеть половицы — не привычный скрип, а будто что-то огромное и тяжелое двигалось под полом. На кухне сам собой открывался кран, из которого текла черная, густая жидкость, пахнущая гнилыми листьями. Но самое страшное начиналось позже.
В ту первую ночь Елисей проснулся с криком. «Там большой волк! Он гонится за мной!» — рыдал он, вцепившись в рубашку отца. А утром нашли первого мертвого пса. Огромного бродячего волкодава, разорванного на части, будто через него протащили стальные сети.
К третьей ночи весь поселок знал: что-то не так. Ветер приносил шепот с болот — слова на забытом языке. Ветра не должно было быть. Метеорологи неделю назад предупреждали о полном штиле.
— Это он, — старуха Марфа крестила дверной косяк, глядя на дом Елисея. — Ребенок принес проклятие.
Мать мальчика, Анна, билась в истерике. «Он просто боится темноты! Все дети боятся!» Но когда священник окропил дом святой водой, стены зашипели, как раскаленное железо.
Пятая ночь. Елисей заснул под колыбельную отца. В полночь на улице завыли сирены.
— Лес... горит! — кричали люди.
Но пламени не было. Деревья стояли целые, только их тени плясали на земле, удлиняясь, смыкаясь в кольцо вокруг поселка. От теней пахло гарью.
К утру пропали трое. Старик Петрович, девочка Лиза с крающей улицы, и врач Грошев, который накануне предлагал усыпить Елисея «ради общего блага». Их нашли у болота — стоящими по шею в трясине, с открытыми ртами и пустыми глазницами. Будто они кричали, пока тьма не съела звук.
— Это не просто сны, — шептались на сходке. — Он их материализует.
Седьмая ночь. Елисей плакал, умоляя не гасить свет. «Папа, они придут! Там в углу... они шепчутся!»
Отец, Максим, взял топор. Анна молилась перед иконой, с которой теперь стекала черная смола.
В полночь стены дома задрожали. Из теней под кроватью выползли *они* — существа из клубков колючей проволоки и сломанных кукол. Их глазами были пуговицы, ртами — дыры от ножниц.
— Мы пришли поиграть, — заскрипели они хором.
Максим рубил топором, но проволока срасталась. Анна бросилась к Елисею, тряся его: «Проснись! Проснись, они исчезнут!»
Мальчик не просыпался. Его сон был слишком глубоким.
*Там, в кошмаре, Елисей бежал по лесу из черных зеркал. За ним гнался Волк с лицом врача Грошева. «Ты не можешь проснуться, — рычал он. — Мы голодны. Ты нас кормишь»*.
В реальности проволочные тени уже обвивали ноги Анны. Максим, истекая кровью из рваных ран, полз к сыну.
— Елисей... — хрипел он. — Это ТВОЙ сон. Ты можешь... изменить его!
В кошмаре Волк настигал мальчика. Его пасть пахла лекарствами и смертью.
— Нет! — закричал Елисей. — Я не боюсь тебя!
Он развернулся и *толкнул* Волка. Существо взвыло, рассыпаясь в осколки стекла.
В доме проволочные тени замерли. Одна за другой, они начали падать, превращаясь в груды ржавого металла.
Елисей проснулся на рассвете. Родители, избитые, но живые, обняли его. На улице люди кричали, находя пропавших живыми — они брели из леса, не помня ничего.
— Это кончилось? — спросила Анна, гладя волосы сына.
Но старуха Марфа, глядя на свой огород, крестилась. Там, где вчера были грядки, лежали сотни мертвых ворон. Их крылья сложены в слова: **«Он проснется снова»**.
Елисей, играя во дворе, не заметил, как его тень на секунду отделилась от тела. И усмехнулась.
Следующая часть.