Не так давно ходили с женой на постановку "Дон Жуана" с Райкиным и Трибунцевым, так понравилось, решили еще где-нибудь на Константина Аркадьевича посмотреть. И купили билеты на этот спектакль.
Почитал отзывы, понял, что спектакль совсем другого плана, чем "Дон Жуан". Посерьезнее.
Автор изначального текста - подзабытый за советское время интересный писатель Иван Сергеевич Шмелев. "Человек из ресторана" - ранняя его вещь, написанная еще в 1911 году и она сделала его знаменитым для того времени. Она была настолько популярна, что, как рассказывал кто-то из его знакомых, оказавшись в голодном революционном Крыму, Шмелёв зашел в маленький ресторан в отчаянной надежде где-либо купить хлеб. Хозяин заведения случайно услышал фамилию посетителя и удивленно поинтересовался, не он ли автор книжки про жизнь официанта. Услышав утвердительный ответ, хозяин воскликнул: «Для вас хлеб есть!»
Для меня он близок к Лескову, наверное, прежде всего своей яркой православной позицией. Он писатель, скорее, религиозный. Самая его известная вещь, роман "Лето Господне" была впервые на территории России издана лишь в 1990 году. Раньше было никак. Уж больно погано себя проявил Иван Сергеевич своим отношением к Великой Отечественной Войне. 30 июня 1941 года он писал своей знакомой «Я так озарён событием 22 июня, великим подвигом Рыцаря, поднявшего меч на Дьявола. Верю крепко, что крепкие узы братства отныне свяжут оба великих народа. Великие страдания очищают и возносят. Господи, как бьётся сердце моё, радостью несказанной». В общем, конечно, любить ему советскую власть было особенно не было причин - его сын служил у Врангеля в Белой Армии и был расстрелян красными. Но после такого славословия фашистам, от него отвернулись даже друзья-эмигранты, из которых мало кто сочувствовал Гитлеру.
Последние годы жизни Шмелёва прошли в болезнях, бедности и одиночестве. Большинство знакомых отвернулись от него. Один из издателей эмигрантского журнала «Современные записки» Марк Вишняк, писал: «Я не был свидетелем поворота Шмелёва в сторону Гитлера как освободителя России и не касаюсь этого прискорбного периода потому, что, кроме самоочевидного возмущения, он ничего, конечно, не может вызвать».
Но "Лето Господне" все же было издано в 1990 году и я прочитал его с величайшим удовольствием. Жизнь московского купечества, рассказанная от лица примерно семилетнего ребенка. Его окружает замечательный мир. Его отец, Сергей Иванович - купец, подрядчик, который ведёт хозяйство по старинке. На него работает несколько сотен человек. Это благочестивый человек, который творит добрые дела: на Рождество устраивает обед «для разных», то есть для бедных, заботится о храме в честь Казанской иконы Божьей Матери. Сергей Иванович — поклонник Пушкина и помогает в организации открытия памятника поэту, даже терпя убытки. После того как его сбросила злая кобыла по кличке Стальная, Сергей Иванович тяжело заболевает. Простые люди, как показано в романе, сочувствуют доброму хозяину, пытаются способствовать его выздоровлению, радуются малейшему улучшению. Но всё напрасно: Сергей Иванович слабеет и умирает. Свою судьбу он принимает с христианским смирением, говоря врачу, что на все «Воля Божия» и жалеет даже сбросившую его кобылу. Сергей Иванович, является чуть не единственным в русской литературе положительным образом русского предпринимателя.
Сейчас, во время Великого Поста, особенно уместно прозвучит обширная цитата из романа. Главный герой попадает на постный рынок...
«Какой же великий торг!
Широкие плетушки на санях, — все клюква, клюква, все красное. Ссылают в щепные короба и в ведра, тащат на головах.
— Самопервеющая клюква! Архангельская клюкыва!..
— Клю-ква... — говорит Антон, — а по-нашему и вовсе журавиха.
И синяя морошка, и черника — на постные пироги и кисели. А вон брусника, в ней яблочки. Сколько же брусники!
— Вот он, горох, гляди... хороший горох, мытый. Розовый, желтый, в санях, мешками. Горошники — народ веселый, свои, ростовцы. У Горкина тут знакомцы. «А, наше вашим... за пуколкой?» — «Пост, надоть повеселить робят-то... Серячок почем положишь?» — «Почем почемкую — потом и потомкаешь!» — «Что больно несговорчив, боготеешь?» Горкин прикидывает в горсти, кидает в рот. — «Ссыпай три меры». Белые мешки, с зеленым, — для ветчины, на Пасху. — «В Англию торгуем... с тебя дешевше».
А вот капуста. Широкие кади на санях, кислый я вонький дух. Золотится от солнышка, сочнеет. Валят ее в ведерки и в ушаты, гребут горстями, похрустывают — не горчит ли? Мы пробуем капустку, хоть нам не надо.
Огородник с Крымка сует мне беленькую кочерыжку, зимницу, — «как сахар!». Откусишь — щелкнет.
А вот и огурцами потянуло, крепким и свежим духом, укропным, хренным. Играют золотые огурцы в рассоле, пляшут. Вылавливают их ковшами, с палками укропа, с листом смородинным, с дубовым, с хренком. Антон дает мне тонкий, крепкий, с пупырками; хрустит мне в ухо, дышит огурцом.
— Весело у нас, постом-то? а? Как ярмонка. Значит, чтобы не грустили. Так, что ль?.. — жмет он меня под ножкой.
А вот вороха морковки — на пироги с лучком, и лук, и репа, и свекла, кроваво-сахарная, как арбуз. Кадки соленого арбуза, под капусткой поблескивает зеленой плешкой.
— Редька-то, гляди, Панкратыч... чисто боровки! Хлебца с такой умнешь!— И две умнешь, — смеется Горкин, забирая редьки. А вон — соленье; антоновка, морошка, крыжовник, румяная брусничка с белью, слива в кадках... Квас всякий — хлебный, кислощейный, солодовый, бражный, давний — с имбирем...
— Сбитню кому, горячего сбитню, угощу?..
— А сбитню хочешь? А, пропьем с тобой семитку. Ну-ка, нацеди.
Пьем сбитень, обжигает.
— Постные блинки, с лучком! Грещ-щневые-ллуковые блинки!
Дымятся луком на дощечках, в стопках.
— Великопостные самые... сах-харные пышки, пышки!..
— Грешники-черепенники горря-чи, Горрячи греш-нички..!
Противни киселей — ломоть копейка. Трещат баранки. Сайки, баранки, сушки... калужские, боровские, жиздринские, — сахарные, розовые, горчичные, с анисом — с тмином, с сольцой и маком... переславские бублики, витушки, подковки, жавороночки... хлеб лимонный, маковый, с шафраном, ситный весовой с изюмцем, пеклеванный...
Везде — баранка. Высоко, в бунтах. Манит с шестов на солнце, висит подборами, гроздями. Роются голуби в баранках, выклевывают серединки, склевывают мачок. Мы видим нашего Мурашу, борода в лопату, в мучной поддевке. На шее ожерелка из баранок. Высоко, в баранках, сидит его сынишка, ногой болтает.
— Во, пост-то!.. — весело кричит Мураша, — пошла бараночка, семой возок гоню!
— Сбитню, с бараночками... сбитню, угощу кого...
Ходят в хомутах-баранках, пощелкивают сушкой, потрескивают вязки.
Пахнет тепло мочалой.
— Ешь, Москва, не жалко!..
А вот и медовый ряд. Пахнет церковно, воском. Малиновый, золотистый,- показывает Горкин, — этот называется печатный, энтот — стеклый, спускной... а который темный — с гречишки, а то господский светлый, липнячок-подсед. Липонки, корыта, кадки. Мы пробуем от всех сортов. На бороде Антона липко, с усов стекает, губы у меня залипли. Будочник гребет баранкой, диакон — сайкой. Пробуй, не жалко! Пахнет от Антона медом, огурцом.
Черпают черпаками, с восковиной, проливают на грязь, на шубы. А вот - варенье. А там — стопками ледяных тарелок — великопостный сахар, похожий на лед зеленый, и розовый, и красный, и лимонный. А вон, чернослив моченый, россыпи шепталы, изюмов, и мушмала, и винная ягода на вязках, и бурачки абрикоса с листиком, сахарная кунжутка, обсахаренная малинка и рябинка, синий изюм кувшинный, самонастояще постный, бруски помадки с елочками в желе, масляная халва, калужское тесто кулебякой, белевская пастила... и пряники, пряники — нет конца».
Но как всегда - меня не туда занесло )) Но все равно - ну очень, очень вкусно написано ))
А "Человек из ресторана" - совсем другое. Можно ли оставаться честным, работая официантом. Как строить отношения с детьми, как их любить - ведь это тяжелая работа. Как тяжело объяснять сыну и дочери, что их реальное училище и гимназия (очень круто по тем временам) - на вот эти полтиннички...
Авторы спектакля верят, что спустя 100 лет после написания Шмелевым текста, стойкая популярность вновь вернется к истории на «немодную» тему – что значит в России быть честным человеком. Как символ неумолимо равнодушного пространства сценография к финалу выталкивает главного героя на авансцену. Огромные стены возвышаются за ним, подчеркивая ничтожность перед судьбой и делая очевидным человеческое величие. В главной роли – великолепный Константин Аркадьевич. Так играть в 75 лет в трехчасовом спектакле с колоссальными монологами, страдать, играть прекрасную пантомиму... Это ... это невыразимо.
Все 3 часа он на сцене - сгусток энергии - мечется по сцене, страдает, говорит, сдерживает себя и свои слезы, невидимые миру. И, главное, театр придерживается вменяемой ценовой политики. 3700 за первые ряды партера по центру - это замечательно.
И, удивительно - счастливый конец, что для Сатирикона не свойственно. И завершенная, закругленная форма, встреча с человеком, торгующим "теплым товаром" - короче, надо идти.
#Сатирикон #Человек из ресторана #театр