Уважаемые друзья- подписчики! 15 марта 1924 года родился Юрий Васильевич Бондарев - писатель и участник Великой Отечественной войны, создатель "лейтенантской прозы".
Голова земли седая
На Мамаевом кургане,
Здесь от века и до века
Плыть гвоздикам по воде.
Кто-то в голос зарыдает,
На колени кто-то встанет,
И обнимется калека
Со стеной своих друзей.
Юрию Бондареву повезло. Как трем из ста родившихся в 1924 году: он вернулся с войны.
Не то чтобы нетронутый ею – но живой. Война оставила память не столько физически – отметинами о ранениях, сколько духовно: такой опыт зачастую оказывался не по силам даже сложившимся характерам. Что уж говорить о тех, кто очутился в горниле испытаний, едва перешагнув за школьный порог. И хотя «во время войны, – по собственному признанию Ю. Бондарева, – мысль взяться за перо не появлялась ни разу», такой «жизненный материал», за которым не надо было с глубокомысленным видом ходить «в люди», должен был постоянно бередить душу: «после фронта странное состояние смутной потребности выразить что-то вернулось».
В.Б. Смирнов " Воевал под Сталинградом"
В 1942 году в Актюбинске (современный Актобе, Республика Казахстан) будущий писатель закончил 2-е Бердичевское пехотное училище, эвакуированные в этот город.
Боевое крещение сержант Бондарев принял осенью 1942 года в рядах 308-го полка 98-й стрелковой дивизии Сталинградского фронта. Его назначили командиром минометного расчета.
«Мне кажется, героизм — это постоянное преодоление в сознании своём сомнений, неуверенности, страха. Представьте себе: мороз, ледяной ветер, один сухарь на двоих, замёрзшая смазка в затворах автоматов; пальцы в заиндевевших рукавицах не сгибаются от холода; злоба на повара, запоздавшего на передовую; отвратительное посасывание под ложечкой при виде входящих в пике “юнкерсов”; гибель товарищей. А через минуту надо идти в бой, навстречу всему враждебному, что хочет убить тебя. В эти мгновения спрессована вся жизнь солдата, эти минуты — быть или не быть, это миг преодоления себя. Это героизм «тихий», вроде скрытый от постороннего взгляда. Героизм в себе. Но он определил победу в минувшей войне».
Сталинградской битве посвящен роман «Горячий снег» (1970), а форсированию Днепра – повесть «Батальоны просят огня» (1957).
Пронзительный, завоевавший мировую славу роман «Горячий снег»… В основе произведения лежат реальные исторические события: здесь повествуется о грандиозной битве наших войск с дивизиями Манштейна, пытающимися прорваться к окружённой группировке Паулюса. 20 декабря 1942 года немецкие танки вышли к маленькой замерзшей речушке Мышкова. Оттуда до Сталинграда и окруженной в нем 6-й армии Паулюса оставалось каких-нибудь 35–40 километров. Роман охватывает всего лишь пару дней: прибытие эшелонов и марш по заснеженной степи, обустройство оборонительных рубежей, сам бой. Описанная в романе танковая атака, последняя попытка врага прорвать кольцо окружения вокруг армии Паулюса в Сталинграде — это одна из самых сильных батальных сцен в русской военной литературе. Враг столкнулся с таким сопротивлением, которое превысило всякие человеческие возможности. Морозные стылые зори, круговорот крови и ужаса, стремление выжить, невозможность отступить. И среди всего этого теплится в душах героев простое желание любить и быть любимыми, которое сильнее страха смерти и приближающихся немецких танков. В романе выражено понимание смерти как нарушения высшей справедливости и гармонии.
Вспоминая военные годы, Юрий Бондарев пишет: «Я и сейчас помню сернистые ожоги стужи в сталинградских степях, ледяной холод орудий, так за ночь прокаленных морозом, что металл чувствовался сквозь рукавицы. Помню пороховую вонь стреляных гильз, жаркий газ от горячего казенника и пустынное безмолвие звездного неба по ночам… В моей памяти навсегда остался запах мерзлого хлеба, твердого, как камень, ржаных солдатских сухарей, несказанный аромат солдатской “пшенки” в застылой фиолетовости зимнего рассвета».
Недалеко от Котельников он получил своё первое серьёзное ранение и вдобавок к этому – обморожение.
Впоследствии он писал: «…Я помню, как тогда мы гнали немцев, как в канун нового 1943-го года штурмом освобождали Котельниково. Запомнились пакгаузы у вокзала, знакомый наводчик, с ужасом сообщивший мне, что у его противотанкового орудия разбило прицел. А потом очередной налет «юнкерсов». У этих пакгаузов меня ранило, и не одного…»
Раненый Юрий Бондарев пролежал несколько часов на 30-градусном морозе в ожидании санитаров. Обмороженного, его отвезли в медсанбат, оттуда в полевой госпиталь для тяжелораненых в Старую Рачейку (станция в Куйбышевской области).
СТАЛИНГРАД
Юрий Бондарев: Оборвать нить памяти, связанной с судьбой страны, - преступление. Линии поведения агрессора и защитника своей земли не могут совпадать. Историческая память - это непреложное условие самосознания и самоидентификации любого народа.
В аккуратном чистеньком номере мюнхенской гостиницы мне не спалось. Синеватый сумрак декабрьской ночи просачивался сквозь густо залепленное снегом окно, вкрадчиво-дремотно пощелкивало в тишине электрическое отопление, а мне казалось чудовищным, невероятным, что я нахожусь в немецком, страшном своей славой городе, откуда началось все: война, кровь, концлагеря, газовые камеры.
Я вдруг отчетливо вспомнил утренний разговор с мюнхенским издателем, включил настольный свет и начал просматривать газеты. И мне бросился в глаза крупный заголовок «Сталинград», а под ним несколько фотографий: суровая сосредоточенность на лицах немецких солдат за пулеметом в развалинах города, танковая атака в снежной степи, высокий, молодцеватый автоматчик, расставив ноги в сапогах-раструбах, хозяином стоит на берегу Волги.
В статье выделялись давно знакомые имена и названия: Паулюс, Манштейн, Гитлер, группа армий «Дон», 6-я полевая армия.
И лишь тогда я понял, почему издатель попросил меня просмотреть эту газету.
Утром во время встречи с ним, узнав, что я интересуюсь материалами второй мировой войны, издатель развернул передо мной газету, сказал: «Хотел бы, чтобы вы встретились с фельдмаршалом Манштейном. Да, он жив, ему восемьдесят лет… Но думаю, что он побоится разговора с вами. Солдатские газеты много пишут о нем в хвалебном тоне. Называют его стратегом и даже не побежденным на поле боя. Задайте ему несколько вопросов, чтобы старый пруссак понял, что он участник преступления. А впрочем, сейчас…»
Издатель довольно решительно подошел к телефону и через справочную узнал номер фельдмаршала. Я хорошо слышал последующий разговор. Старческий голос в трубке надолго замолчал, как только издатель сказал, что господину фельдмаршалу хочет задать несколько вопросов русский писатель, занятый изучением материалов второй мировой войны, в том числе, конечно, и Сталинградской операции.
Длилась томительная пауза, потом старческий голос не без удивления переспросил: «Русский писатель? О Сталинграде? — И опять после паузы, с пунктуальностью военного: — Какие именно изучает он вопросы?» Затем, после осторожного молчания: «Пусть изложит письменно вопросы». Затем, после длительной паузы: «Я все сказал в своей книге «Потерянные победы». О себе и о Паулюсе». И наконец: «Нет, нет, я никак не могу встретиться, я простужен, господин издатель. У меня болит горло. Я плохо себя чувствую».
— Я так и думал, — сказал издатель, положив трубку. — У этих вояк всегда болит горло, когда надо серьезно отвечать.
В сущности, я не очень хотел этой встречи с восьмидесятилетним гитлеровским фельдмаршалом, ибо испытывал к нему то же, что испытывал двадцать пять лет назад, когда стрелял по его танкам в незабытые дни 1942 года.
Но я понимал, почему фельдмаршал этот, «не побежденный на поле боя», опасался вопросов о Сталинградской операции…
Нет, я никогда не забуду те жестокие холода под Сталинградом: все сверкало, все скрипело, все металлически звенело от мороза — снег под валенками, под колесами орудий, толсто заиндевевшие ремни и портупеи на шинелях.
Наши лица в обмерзших подшлемниках почернели от сухих метелей, от ледяных ветров, беспрестанно дующих по степи. Мы своим дыханием пытались согреть примерзавшие к оружию руки, но это не помогало. Потом мы научились согревать руки о горячие стреляные гильзы. Мы стреляли по танкам и так согревались в бою и хотели боя, потому что лежать в снегу в мелком выдолбленном окопе возле прокаленного холодом орудия было невыносимо. Но в те жестоко морозные дни мы ощущали в себе нечто новое, чего не было в первый год войны.
Шел декабрь второго года войны. Двухсоттысячная 6-я армия фельдмаршала Паулюса была сжата в тесном кольце тремя нашими фронтами вокруг превращенного в развалины Сталинграда. Кольцо это сдавливалось, туго сужалось, но армия Паулюса сопротивлялась с тупым неистовством обреченных на гибель. Она еще держалась в развалинах города. Она еще была на берегах Волги. А мы уже ощущали знаки победы в горящих танках, в ночных пожарах за немецкой передовой, даже в ищущем гудении транспортных «юнкерсов», сбрасывающих контейнеры с боеприпасами и продовольствием в тылах 6-й армии.
Наша пехота в звездные декабрьские ночи короткого затишья чувствовала в студеном воздухе запах пепла. И это тоже был запах ожидаемой победы — в немецких штабах жгли бумаги, бросали в печи корпусные и дивизионные печати, наградные листы, копии донесений, плавились в огне Железные и Рыцарские кресты, которые потеряли свою ценность.
Иногда мы слышали крики, одиночные выстрелы в близких окопах — это свершался суд над обезумевшими от боев солдатами, пытавшимися бежать куда-то из смертельного «котла».
Никто из нас в те дни не видел немецких медпунктов, пропахших гниющими бинтами и потом, трехъярусных нар, забитых обмороженными и ранеными. Никто из нас, кроме разведчиков, не видел окоченевших трупов немцев на дорогах в окружении каменных от морозов трупов лошадей, искромсанных финками голодных солдат 6-й армии.
Тогда мы не знали всего этого. Но если бы и знали, то не испытали бы жалости. Мы стискивали кольцо с одним желанием уничтожения. И это было справедливо, как возмездие. Жестокость врага рождает ненависть, и она неистребимо жила в нас, как память о сорок первом годе, о Смоленске, о Москве, о том надменном воинственном веселье викингов «третьего рейха», когда они подходили к Сталинграду в дыму непрерывных бомбежек, в поднятых танками завесах пыли, с пилотками за ремнем, с засученными по локоть рукавами на загорелых руках — завоеватели, дошедшие до Волги, с наслаждением после боя пьющие русское молоко в захваченных станицах, в двух тысячах километров от Берлина.
В ликующей Германии звучали фанфары. Гремели марши по радио. Впервые в истории немецкий солдат вот-вот почерпнет своей плоской алюминиевой кружкой волжскую воду и с чувством победителя плеснет ею на потную шею. Немецкие танки, войдя в прорыв на юге, прошли за лето сотни километров, ворвались в Сталинград, на его улицы. Эти танки были накалены русским солнцем, русская пыль толстым слоем покрывала крупповскую броню. И этот горячий запах русской пыли, запах выжженных приволжских степей сильнее порционного рома опьянял солдат и наркотически опьянял Берлин, на весь мир шумевший победными речами.
В рейхсканцелярии ежедневно устраивались роскошные приемы, на которых высшие чины рейха и генералы с самоуверенными выбритыми лицами, внушительно сверкая орденами на парадных мундирах, жали друг другу руки между глотками шампанского, а женщины, обольстительно улыбаясь, блистали драгоценностями, награбленными в павшей Европе и на завоеванных территориях «жизненного пространства».
Весь мир затаил дыхание: казалось, еще шаг немецкой армии — и Россия падет. В те же опьяненные близкой победой месяцы хромающий, сухощавый человек с сильными надбровными дугами — рейхсминистр Геббельс, как бы забыв о великих «идеалах немецкого народа», о которых он так наигранно-страстно любил говорить, уже нестеснительно заявил на весь мир, что цель войны — «набить себе брюхо», все дело в нефти, пшенице, угле, руде.
В те месяцы молниеносно повышались генеральские и офицерские звания «героям летнего наступления», «беспримерным воинам», танкистам и летчикам вручались Рыцарские и Железные кресты. В перевозбужденном Берлине ждали день падения Сталинграда, мнилось — победоносная армия рейха заканчивает войну на берегах Волги.
И быстрое окружение 6-й армии Паулюса в почти захваченном, казалось бы, почти завоеванном Сталинграде представилось сначала в Берлине невозможностью, мифом, результатом ошеломляющей таинственности неожиданно возникшего русского военного потенциала и тайной славянского характера.
Но это не было ни мифом, ни таинственностью. До предела сжатая пружина стала разжиматься с неудержимой разрушительной силой. Война вошла в новую свою фазу.
Проклиная дни отступлений, мы тогда, конечно, не могли со всей очевидностью предполагать, что наше успешное наступление в ноябре, в декабре, наши атаки, удары бронебойных снарядов по танкам в окруженной группировке — все это было началом конца этой многокровной войны, битвой в глубине России на уничтожение.
Но мы чувствовали нечто новое, долго ожидаемое, наконец с ощущением собственной силы начатое, — и, видимо, ощущение это было предзнаменованием Победы А впереди еще были неисчислимые километры наступления, бои, потери, и мы трезво представляли этот тяжелейший путь сражений в сталинградских степях.
Окруженная группировка Паулюса получала одну за другой радиограммы Гитлера с приказом держаться до последнего солдата. Он, Гитлер, понимал, что потерять Сталинград — значит потерять инициативу, навсегда уйти с берегов Волги, то есть из самых глубин России. Он обещал интенсивное снабжение с воздуха и мощную помощь четырьмя танковыми дивизиями из района Котельникова.
И в декабре командующий группой армий «Дон» фельдмаршал Эрих фон Манштейн получил приказ начать операцию деблокирования, прорыва с юга к окруженным войскам. Эта операция могла решить многое, если не все.
Только позже я понял, что весь исход битвы на Волге, вся каннская операция трех наших фронтов, может быть, даже сроки окончания всей войны во многом зависели от успеха или неуспеха начатого в декабре Манштейном деблокирования. Танковые дивизии были тараном, нацеленным с юга на Сталинград.
Я хорошо помню неистовые бомбежки, когда небо чернотой соединялось с землей, и эти песочного цвета стада танков в снежной степи, ползущие на наши батареи. Я помню раскаленные стволы орудий, непрерывный гром выстрелов, скрежет, лязг гусениц, распахнутые телогрейки солдат, мелькающие со снарядами руки заряжающих, черный от копоти пот на лицах наводчиков, черно-белые смерчи разрывов.
В нескольких километрах ударная армия Манштейна — танки генерал-полковника Гота — прорвала нашу оборону, приблизилась к окруженной группировке Паулюса на шестьдесят километров, и немецкие танковые экипажи уже видели багровое зарево над Сталинградом. Манштейн радировал Паулюсу: «Мы придем! Держитесь! Победа близка!»
Но фельдмаршал Манштейн не выручил Паулюса. Остатки танковых дивизий, видевших ночью зарево на горизонте, откатывались к Котельникову. Наши армии все теснее сжимали в кольцо напрасно ожидающую помощи окруженную группировку под Сталинградом.
И одновременно часть войск, сдержав танковый натиск, начала активное наступление на юге.
Тогда и Гитлер, и Манштейн, точно улавливающий каждое желание фюрера, пришли к единому выводу: окруженную двухсоттысячную армию следует принести в жертву — погибнуть без капитуляции, стрелять до последнего патрона. Среди солдат и офицеров распространялся неписаный свыше приказ — кончать жизнь самоубийством. Фельдмаршал Манштейн, которому непосредственно подчинена была окруженная армия, прекратил сношения со штабом Паулюса, перестал отвечать на его радиограммы.
Потом холодно и расчетливо фельдмаршал прекратил снабжение с воздуха, прекратил вывоз раненых, хотя в то же время из окружения вывозились «имеющие ценность специалисты», необходимые для продолжения войны. Остальные обрекались на гибель. Армия была как бы списана.
Утром 31 января пришла последняя радиограмма из ставки Гитлера с пышным текстом о производстве Паулюса в генерал-фельдмаршалы. Это было скрытое приглашение к самоубийству. Паулюс все понял, но нашел другой выход — плен.
В этот же день была отправлена Гитлеру радиограмма чрезвычайно короткого содержания:
«У дверей русский…»
Наш генерал с переводчиком стояли у двери штаба в подвалах разбитого универмага.
Так закончилась эта невиданная в истории войн битва. Это поражение целой немецкой армии было символическим могильным крестом, замаячившим над ореолом непобедимости фашистской Германии.
…Вот почему у фельдмаршала заболело горло, когда издатель позвонил ему по телефону и заговорил о Сталинграде и русском писателе.
Семь вершин писателя-фронтовика Юрия Бондарева
Медаль «За отвагу» (14.10.1943)
Медаль «За отвагу» (21.06.1944)
Медаль «За оборону Сталинграда»
Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»
Орден Отечественной войны 1-й степени (11.03.1985)
Помимо множества литературных премий, Бондарев был награждён 2-мя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени, а также был удостоен звания Героя Социалистического Труда.
В 2015 году Юрию Бондареву была присуждена Патриаршая литературная премия имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, которую вручил ему Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл.
«Всё, что мною написано о войне – это искупление долга перед теми, кто не вернулся…» – говорил Юрий Бондарев о причине выбора такого направления.
Юрию Бондареву посвящен один из серии очерков профессора ВолГУ, доктора филологических наук Виталия Борисовича Смирнова, рассказывающих о писателях-фронтовиках:
В очерке, посвященном Ю. Бондареву, «Проверка на человечность» (С. 81-102), рассказывается об участии писателя в Сталинградской битве, а также о замысле романа «Горячий снег».
О романе «Горячий снег»: «… проявление человеческого в человеке на рубеже между жизнью и смертью и придает, с одной стороны, художественное своеобразие роману, с другой – дает ответ на вопрос о той жизненной силе, которая помогала выстоять Сталинграду. Суть романного конфликта как раз и заключается в проверке нравственных качеств человека в экстремальной ситуации… Нет, герои бондаревского романа не олицетворяют собою какие-то нравственные постулаты, которые превратили бы произведение в жанр назидательной литературы, в своего рода «поучение». Они рисуются как живые люди, со всеми своими страстями и слабостями, но имеют четкие нравственные ориентиры, которым не изменяют и на пороге смерти» (С. 98). В очерке также приводится много цитат из интервью Юрия Бондарева, в которых он говорит о романе, его замысле, героях.
В конце книги среди фотографий писателей-фронтовиков есть и уникальные фото Юрий Бондарева.
Наше время характеризуется многочисленными безответственными попытками очернить победу советских людей в Великой Отечественной войне.
В этом контексте особое значение приобретают свидетельства классиков русской литературы XX века, которые художественно неповторимо и убедительно раскрыли духовно-нравственные истоки подвига человека на войне.
Одним из художественных принципов Бондарева был как бы вынос войны за скобки: «Для меня окопная правда – это подробности характера, ведь есть у писателя время и место рассмотреть солдата от того момента, когда он вытирает ложку соломой в окопе, до того момента, когда он берёт высоту, и в самый горячий момент боя у него развёртывается портянка и хлещет его по ногам. А в героизм входит всё: от мелких деталей (старшина на передовой не подвёз кухню) до главнейших проблем (жизнь, смерть, честность, правда). В окопах возникает в необычайных масштабах душевный микромир солдат и офицеров, и этот микромир вбирает в себя всё…»
Важное место среди них занимает творчество Юрия Васильевича Бондарева, который не только был участником одной из самых тяжелых войн в истории человечества, но и сумел выразить коренное, традиционное, народное представление о сущности битвы двух миров, западного и русского, получившее в его произведениях значение непреложного документа эпохи.
Дымилась роща под горою,
И вместе с ней горел закат.
Нас оставалось только двое
Из восемнадцати ребят.
Как много их, друзей хороших
Лежать осталось в темноте
У незнакомого посёлка
На безымянной высоте.
Постановлением Волгоградского городского Совета народных депутатов от 8 сентября 2004 года за заслуги в области сохранения исторической памяти героев Сталинградской битвы и большой личный вклад в формирование образа города-героя Волгограда, как центра воинской славы России Бондареву Юрию Васильевичу присвоено звание «Почетный гражданин города-героя Волгограда».
Вы представьте, Сталинград - это был перелом войне. И мы не имели права оттуда уйти. Мы защищали честь страны. Честь страны… - как это для нас, мальчишек, тогда было много сказано этим.
Его именем названа одна из улиц в Волгограде, а также по инициативе А.А. Лиханова и содействии Российского детского фонда городская библиотека-филиал № 4 получила его имя. Ежегодно на базе библиотеки силами историков, писателей, литературоведов проводятся Малые Бондаревские чтения, главная цель которых — привлечение школьников и студентов к чтению художественной литературы о Великой Отечественной войне, в том числе замечательных произведений Ю. Бондарева.
Книги с автографами Юрия Бондарева бережно хранятся в фонде Волгоградской областной библиотеки имени М. Горького. А всего в ней насчитывается 104 его книги, из которых 21 – роман «Горячий снег».
Клубились яростно метели
По сталинградской по земле.
Дымились потные шинели,
И шли солдаты по золе.
И танк в сугробе, как в болоте,
И бьют снаряды по броне.
Снежинки таяли в полёте,
Как ветки с листьями в огне.
И падал в битве человек
В горячий снег, в кровавый снег.
Смертельной битвы этой ветер -
Как бы расплавленный металл -
И жёг и плавил всё на свете,
Что даже снег горячим стал.
И за чертой последней, страшной
Случалось: танк и человек
Встречались в схватке рукопашной,
И превращался в пепел снег…
Хватал руками человек
Горячий снег, кровавый снег.
***
Опали белые метели,
Цветами стали по весне.
Большие годы пролетели,
А я всё сердцем на войне,
Где отпевали нас метели,
Где в землю многие легли.
А дома мамы поседели,
У дома вишни зацвели,
А у меня в глазах навек
Горячий снег, кровавый снег.
Смотрите мои публикации, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал, история печати через историю страны!
Ситникова Татьяна Владимировна- кандидат филологических наук, Лектор РОЗ, Действительный член Царицынского генеалогического общества, исследователь-краевед
#Городская_печать#Царицын_Сталинград_Волгоград#