Посылку с фоторужьём разбитная почтальонка Наталка принесла деду Илье на дом. Долго разбирала адрес, удивилась, что дом указан правильно, а квартира соседская, а фамилию и вовсе не разберёшь. В деревенском доме на два входа с общей стеной с левой стороны жил дед Илья, а правая, почитай, три года стояла заколоченная, с тех пор как помер её хозяин Михей, пьяница и бузотёр.
Впрочем, кто получатель ценной посылки, сомневаться не приходилось. Такую дорогую вещь могла прислать, конечно, только дочка деда Ильи, которая давно уж уехала в большой город, вышла там замуж и нашла, говорят, хорошую работу. Правда, с мальцом ей не повезло. Первенец родился хилым, врачи определили у него детский паралич, и мать по несколько месяцев в году проводила по больницам, а в деревню ездить совсем перестала, какая тут езда, когда ребёнок и ноги не переставляет. Возить его приходилось в специальной коляске, а на высокое крыльцо деда Ильи и вовсе подымать на руках.
По воскресеньям дед Илья надевал парадную рубаху, приглаживал волосы частой расчёской и доставал из-за рамы старинного зеркала бумажку, где чётким девичьим почерком была написана инструкция по запуску ноутбука. Бережно подвигал к себе чёрную раскладушку, подымал монитор, нажимал кнопки, сверяясь с клетчатым затёртым листком.
Дочь Зинка звонила по видеосвязи в полдень. Расспрашивала про дела, про соседей, про то, много ли снегу навалило, и хватит ли дров до весны, и не надо ли нанять Вовчика из соседнего дома огрести крышу. Дед Илья рассказывал неспешно, подробно, радовался дочериному интересу. Потом Зинка, пошуршав чего-то за экраном, разворачивала ноутбук, и появлялся Митька.
В первые минуты разговора с внуком деда всегда охватывала острая злобная тоска. Не умея разобраться в медицинских диагнозах, находясь вдалеке от дочери, лишённый возможности помочь, он мог лишь бессильно негодовать на рок или жестокое божество, которое лишило этого весёлого шустрого мальчугана возможности двигаться. Митька, слава Богу, на голову был здоров, характером весел и покладист. Однако постоянные операции, больницы, всякие приспособления, похожие на пыточные колодки, в которых бедняге даже спать приходилось, постепенно подтачивали его природную живость. В этом году осенью Зинка готовилась отдать парня в первый класс. В реабилитации наступил перелом, врачи обещали, что ещё пара операций, и Митька сможет, наконец, встать на ноги и сделать первые шаги с ходунками. Но мальчишка, измученный бесконечными болями, перевязками и мучительными процедурами, совсем потерял надежду.
Зинка осунулась, глаза её потухли, плечи ссутулились, а всегда аккуратная модная стрижка теперь безнадёжно засеребрилась незакрашенной сединой.
– Хоть бы ты, дед, поговорил с ним, а? – прошептала она в прошлое воскресенье, прежде чем настроить экран на Митьку. – Чем-то его надо заманить. Чтобы жизнь заиграла, понимаешь. Опять ведь месяц в больнице, тутора эти, гипс, физкультура... Ты знаешь, как ломают их там, он ведь криком кричит, такая боль... А иначе нельзя, доктор сказал – упустим время, и Митька совсем никогда не сможет ходить.
Зинка отвернулась, плечи её вздрогнули и опустились, но тут же она взяла себя в руки и фальшиво-радостным голосом позвала: «Митька! Ну-ка сделай мордаху попроще, дед Илья звонит! Едь давай скорее!».
Дед спохватился, улыбнулся натужно и криво, помахал Митьке, которого подкатила в инвалидном кресле мать. Заговорили. И через несколько минут напряжённость этих первых мгновений после недельной разлуки отступила, растаяла, и вскоре дедушка с внуком болтали непринуждённо и весело, как это бывало у них всегда.
Под конец разговора, когда обсуждены были и Митькины успехи по чтению, и выходки недавно взятого Зинкой для сына котёнка, и даже способы завести знакомство с соседкой Светкой, дед Илья, наконец, решился.
– Так, Митька, разговор у меня к тебе мужской, – сказал, мучительно обмирая внутри от боли и надежды. – Становлюсь я стар, охотиться скоро не засмогаю. Надо мне охотничье ремесло кому-то передать. Сыновей мне не дал Бог, одну только Зинку, маму твою. Стало быть, тебе перенимать охотничью науку. Жду тебя, брат, не позже следующей весны. На глухаря пойдём. Это птица такая, глухарь. Крупная, шея длинная, хвост веером, перо с отливом. А знаешь, отчего глухарём её зовут? Как зачнёт токовать по весне, подруг зазывать, чуффыр, чуффыр, в ветку когтями вцепится, глаза закроет и давай чуффыркать. И в это время хоть пой, хоть пляши, хоть осиновый кол теши, ничего не слышит.
Так вот, дружок, пока глухарь токует, охотник к нему подкрадывается. А как замолчит – всё, стой, не шелохнись, хоть бы и на одной ноге тебя тишина застала, понял? А с ноги на ногу переступишь, ветка хрустнет – глухарь фррр! Взвеет, только его и видели. Так что давай, поднатужься, парень. Операция тебе дюже нужна. Как ты на одной ноге перерыв в песне глухариной пережидать будешь, когда и на двоих у тебя пока не выходит?
Илья закончил эту невероятно длинную и трудную для него назидательную речь и перевёл дыхание. В горле у него спеклось, дыхание постыдно срывалось, неприятно давило в груди. Но на Митьку дедов рассказ произвел впечатление ошеломительное. Взгляд его устремился вдаль, и там, в заэкранной дымке, виделась ему большая неведомая птица, издающая странные щёлкающие трели, в то время как Митька-охотник, свободный и сильный, как дед Илья, подбирался к ней всё ближе и ближе.
– Эх, деда, охота мне с тобой на глухаря! – по-мужски сдержанно сознался Митька. – Вот поедем мы с мамкой на той неделе на операцию, я уж попрошу докторов по физкультуре, пусть мне дадут таких упражнений, чтоб я смог, ну, на одной-то ноге... А я уж стерплю, не пикну даже! Эх, жаль, никак не поглядеть мне на этого глухаря, на живого!
– Дак как не поглядеть, ты мамку-то попроси, – дед справился с затуманившей взгляд пеленой и раздышал, наконец, остро шевелящийся в груди ком. – Пусть она тебе найдёт передачу про глухарей-то, есть ведь поди в интарнете...
– Ну, передача, это неинтересно, а вот бы на настоящего поглядеть, деда, на твоего... Вот бы ты мне сфоткал его, а?
– Покумекаю, Митька, я на этот счёт. Фотоаппарат тут нужен настоящий. Телефон-то у меня старый, далеко не берёт, глухарь, он ведь на рассвете токует, сумрак кругом, а сидит высоко-о, глазом едва разглядишь, куда целиться...
И вот, пожалуйста, на той неделе поговорили, а на этой тащит Наталка деду Илье самое что ни на есть правильное, импортное фоторужьё. Зинкин муж, видать, узнал про разговор и решил подсобить, чтоб смог дед Илья сделать внуку настоящий, значит, портрет глухариный.
Разбираться с прибором дед пригласил егеря Мишку. Парень молодой, а толковый, лес понимает. Как пришёл Мишка в прошлом году на службу, поприжал браконьеров, порядка больше стало в лесу. Даром, что молоко на губах не обсохло, а дело исправлял с толком. И кормушки для лосей наладил на зимнюю подкормку, и учёт миграции по следам провёл согласно инструкции, без халтуры, а уж сколько сетей с рыбинспектором поснимали по весне с речных омутов... – дойдя до этого воспоминания, дед Илья смущённо крякнул, ибо была среди тех сетей одна и его, старика.
Учителем Мишка оказался толковым, фоторужьё крепко ему понравилось, а затея деда Ильи и подавно.
– Хорошая штука, – одобрил он. – Ты, дед, сходи-ка с этим ружьём на Холманское токовище, за реку. Только иди не на утренний ток, а на вечерний. Там, на берегу, мужики прошлый год видали серых журавлей. Вот бы высмотреть! Красивая птица! Митьке твоему показать, а? Не глухарю чета!
–Дойду ли? – усомнился дед Илья. – Стар я стал, а до Холманского токовища почитай километров восемь будет, да на охотничьих лыжах, да через бурелом... Там и снег ещё, роди, не стаял...
– Эх, дед, взял бы я твоё ружьё и сам бы сгонял! Да в седьмом квартале опять браконьеры, говорят, объявились. На гусей и селезней нынче с третьей субботы апреля охота закрывается, надо там пройти заранее, шалаши присмотреть заранее, чтоб потом их сразу за ушко да на солнышко, пока не наделали делов.
С той поры идея сфотографировать для Митьки не только токующего глухаря, но и серого журавля становилась в думках деда Ильи всё привлекательнее. Дня через три, аккурат под дату запрета на весеннюю охоту, обул он высокие сапоги с отвёрнутыми голенищами, взял термос, нехитрой походной снеди, нож и охотничью зажигалку, аккуратно упаковал в непромокаемый чехол фоторужьё и снарядился на дальнее Холманское токовище. Назавтра было воскресенье, в понедельник у Митьки назначена операция на связках левого колена, и старик решил, что лучшей возможности подбодрить пацана, может, больше не выдастся.
Вылазка удалась на славу. Вечерний ток у глухарей был совсем короткий, к тому же, в апреле ещё рано темнало, но деду Илье повезло вовремя дойти до шалаша, плотно сложенного из елового лапника, выкараулить среди чуффыканья и щёлканья красавца глухаря, который подпустил совсем близко, и сделать чёткую фотографию гордой крупной птицы с расфуфыренным веером хвоста, запрокинутой головой, блаженно прикрытыми веками и трепещущим горлом.
Вдохновлённый удачей, старик решился на ночёвку в шалаше, чтобы на рассвете добраться до поля, где журавли, по рассказам егеря, остановились на кормёжку, а потом, с восходом солнца, отправляться в обратный путь.
Поужинав нехитрым припасом, дед кое-как доспал на лапнике остаток ночи и часа в четыре утра в рассветном предутреннем мареве медленно двинулся к полю.
Стая была некрупная, шесть или семь птиц. Дед Илья издалека услышал характерное курлыканье, схоронился в кусты и залёг.
Снег на полях уже растаял и стёк талой водой в низины. Серые, грациозные, длинноногие, журавли бродили по жёлто-серой прошлогодней сухой траве, изредка всхлопывая длиннопёрыми крыльями. Старику редко доводилось раньше наблюдать за этими редкими птицами, промышлять их было нельзя, а любоваться для удовольствия времени не находилось. Сделав несколько снимков, дед Илья, не в силах оторваться от притягивающей взгляд картины, глядел во все глаза, как неспешны и легки движения пернатых, как они находят еду, шаря в траве длинными клювами, как гарцуют друг перед другом в церемониальной потасовке.
Вдруг в окуляре ружья обозначилось движение. Рефлекторно щёлкнув курком, дед обнаружил, что снимает кого-то приземистого, камуфляжного, целящего в ту самую птицу, которую дед фотографировал несколько минут назад.
Тут же над полем грохнуло и раскатилось. Журавли с испуганным криком шурхнули и поднялись, а один остался, волоча подбитое крыло. Его горестный высокий вопль взметнулся и оборвался. Старик, вжавшись в красноватую ивовую поросль, обмер в кустарнике, а палец, немея, всё жал и жал на курок.
Браконьер подобрал убитую птицу и, приволакивая сапог, пошагал на восток, к дальнему лесу. Дед Илья, едва поднявшись на ноги, дотащился до шалаша, из последних сил сунул ружьё в непромокаемый чехол и скорчился на лапнике. Под грудиной давила и тискала холодная жестокая рука. В створ шалаша шарашило вошедшее в силу апрельское солнце.
«Не дойду, – понял старик, – надо отлежаться». Кое-как выглотав из термоса остатки сладкого чаю, он повалился на еловые лапы, последним судорожным усилием подтянул к груди колени и закрыл глаза. Внутри ворочалась тупая злая боль, перед веками расходились круги, золотые и зелёные, и каждый вдох был всё острее и короче.
– Не отправить, видно, Митьке глухаря, – подумал дед и, уже заваливаясь на спину, услышал звук знакомых торопливых шагов у шалаша и Мишкин весёлый голос:
– Эй, дед Илья, тут ли ты? Ну как, высмотрел внуку журавля? Дед Илья! Эй!
* * *
Мужики хлопотали у крыльца, делали невиданное: широкие металлические полозья пандуса, с перилами, покатые, с удобным выворотом на тротуар. Зинка хлопотала, всплёскивала руками, выносила работникам квас в широкой низкой плошке. Внизу, на набирающем силу июньском солнцепёке, солидные, укутанные пледами под подбородок, вели неспешную мужскую беседу дед и внук.
– А потом?
– Потом дядя Миша, значит, принёс фоторужьё-то домой и думает: послать бы надо тебе глухаря. Я-то, стало быть, в больнице валяюсь, совсем негодящий. А я, знаешь, ключ-то от дома...
– Знаю, в гнездо кладёшь, которое над крыльцом у тебя приколочено!
– Верно... Ну, значит, пошёл дядя Миша вечером ко мне домой, фотографию эту с ружья мамке твоей отправлять. Достал штуковину энту...
– Карту памяти...
– Памяти, ага. В ноутбук её вставил, открывает, а там...
– Бранкоёр!
– Браконьер этот, значит. И в профиль, и в фас, и во всех, стало быть, позициях я его заснял. Всё как есть зафиксировал, как он того журавля застрелил. Ну, Мишка глухаря тебе отправил поскорей...
– И тех журавлей, в поле, когда они ещё все живые были!
– Ну. Карту памяти, значит, достал, и к участковому...
– И поймали его, да?
– Поймали, куда деваться...
Далее следовала самая приключенческая часть рассказа, с погоней на мотоцикле за браконьером через поля и валежник, с выводом его в кабинете участкового на чистую воду, но честь её пересказа, безусловно, принадлежала дядь Мише, а он обещался зайти только к вечеру.
Помолчали.
– Дед Илья, а что, у тебя теперь в доме сосед будет жить?
– Да, заехал вчерась. Путный мужик, хоть и нерусский. Дядя Ильяс его звать. Мы с ним, считай, тёзки. Он, знаешь, кто по профессии? Фоторепортёр! Считай, мы с ним теперь коллеги.
– Глянь, дед, тёть Наташа-почтальонка к нам идёт! Торопится, почти бегом бежит! Ой-ой, чего-то случилось у неё, деда, гляди, она чуть не ревёт! Мамка! Мамка, тёть Наташа пришла!
Две женщины, склонившись над какой-то бумагой, долго разглядывают её, охают, потом Митькина мать звонко смеётся, машет рукой и бежит в дом. Издалека старику кажется, что она несёт Наталке-почтальонше инструкцию на фоторужьё, но, видно, помстилось, потому что уже через минуту женщины утыкаются в экран телефона и азартно начинают что-то обсуждать.
– Видно, мать по каталогу чего хочет заказать, – догадывается Митька, успокаиваясь, и дед с внуком возвращаются к своей неторопливой мужской беседе.
– Ну что, опять при обновках, – ворчит дед, когда успокоенная Наталка порывисто обнимает Зину и уходит. В уголках глаз его таится смех.
– Ох, отец, при обновках, – мать качает головой и весело хохочет, длинные светлые прядки взметываются и падают на лицо. – Наталку вашу выручала, опростоволосилась она, посылку сосед заказал, а она не тому человеку отнесла.
Дед Илья и Митька синхронно и укоризненно покачивают головами: ох уж эта Наталка, ветер меж ушей! Хорошо, что мамка помогла ей чего-то там переоформить!
– Ну что, мужички, – говорит Зинка, отсмеявшись. – Обедать пора! А ну, шагом марш к хозяйке!
Дед и внук, кряхтя напоказ, выпутываются из пледов, поднимаются из колясок и, поддерживая друг друга, делают по направлению к женщине несколько неловких, но всё более уверенных шагов.