Алексей Петрович, высокий мужчина, лет пятидесяти, плотного, даже грузного сложения, всё ещё держал телефон у уха, когда наконец. понял, что на том конце уже положили трубку.
Он пытался, но всё никак не мог осмыслить то, что услышал несколько минут назад, когда ему позвонили из больницы и сообщили о смерти жены.
Нет, отдельные слова он понимал и даже смог выдавить из себя нечто маловразумительное, когда звонившая медсестра второй раз переспросила понял ли он, что нужно делать, - но вот сам смысл сказанного всё время ускользал от него. Никак не получалось связать воедино словосочетания «очень жаль», «остановилось сердце», «сделали всё возможное», «вам необходимо подойти с её документами…»
При любой попытке понять, собрать разрозненные части информации, они рассыпались на множество мелких, колючих осколков и больно ранили.
- Как же так... - бормотал он время от времени, - как же так…
Алексей Петрович смотрел на телефон растерянным, каким-то беспомощным взглядом, словно никак не мог понять, что это такое он держит в своей руке. А может ждал, что вот сейчас перезвонят и окажется, что всё это ужасная, нелепая ошибка.
… Вчера вечером, у его жены, Софьи Дмитриевны, поднялось давление, - такое с ней случалось нередко, Сонечка - гипертоник, и вообще так болезненно на всё реагирует, - он вызвал скорую, потому что так велела Софья Дмитриевна, да он и сам видел, как ей плохо, и к тому же не первый раз дело оборачивалось подобным образом, и вот сегодня утром, когда он только собирался на рынок за фруктами, - Сонечка не признавала магазинную еду, - известно ведь, хочешь продукты хорошего качества - придётся постараться, встать пораньше, доехать до базарной площади, - а это на другом конце города, - придирчиво выбирать, оценивая качество, торговаться и т.д. - и вот он уже практически выходил из дома, а тут телефонный звонок и…
То есть, ещё вчера Сонечка была здесь, что-то делала, куда-то ходила, о чём-то говорила, а сегодня её, получается, нет?! И снова в висках у Алексея Петровича застучали тревожные, глухие молоточки: как же так, как же так, как же так...
Ещё что-то, какая-то мысль, даже не она сама, а её след, или тень, неясная, пустая, - то мелькнёт, то вновь исчезнет: неуловимая, неопознанная, лишняя.
Алексей Петрович прошел из прихожей, где застал его звонок, в спальню, но быстро вышел и словно отмеряя своими большими, тяжёлыми шагами пространство квартиры, остановился в центре гостиной, будто замер.
Он вспомнил!
Они повздорили с Сонечкой накануне её приступа! Не то, чтобы очень серьезно, но она, бедняжка, очень расстроилась. О, нет, нет, он ничего такого не сделала и не сказал, никак её не обидел, такое невозможно в принципе, он, собственно, если судить беспристрастно, при всем желании не смог бы и слова вставить ни вчера, ни в любой другой раз, когда Сонечка бывала расстроена.
А расстраивалась она часто. Вот вчера, например, он задремал после субботнего обеда сидя на диване. Сонечка рассказывала ему о том, как это вредно. И неправильно. И насколько это эстетически отталкивающее зрелище: огромный, сопящий мужчина спит перед телевизором, свесив набок голову и вытянув ноги на полкомнаты. Сонечка ни один раз говорила ему об этом, терпеливо, доходчиво, и вот он опять… И она немножко не выдержала. Сорвалась на крик, а он так испугался, что вскочил, ничего не понимая, растерянно глядя на жену и долго не мог потом успокоить колотящееся сердце…
Ну что поделать, вот такой она человек, - рассуждал про себя Алексей Петрович, - требовательный, строгий даже, - любит во всём порядок и дисциплину, ну и конечно, огорчается, когда что-то идёт не так. Иногда даже чересчур, во вред своему здоровью, потому что не все люди, даже из числа самых близких дотягивают до её высокой планки.
Ну вот, взять хоть его, уж столько лет вместе, кажется уже знают всё друг о друге, но он всё равно с какой-то завидной регулярностью умудряется косячить и доводить бедную Сонечку иной раз до белого каления.
Вот знает же, что жена терпеть не может, когда он садится на диван не подстелив предварительно пледа, - о том, чтобы прилечь на это белое, блестящее, кожаное сооружение и помыслить невозможно! Алексею Петровичу подобная вольность, можно не сомневаться, во-первых, очень дорого обошлась бы, а во-вторых, ему, слава богу, это и в голову не приходило.
И жену можно понять, она ведь столько труда вложила в ремонт, - Алексей Петрович обвёл тусклым взглядом большую гостиную, где всё стояло строго на своих местах: зеркальная горка с фамильным Сонечкиным хрусталём, к которой крупный и тяжёлый Алексей Петрович боялся даже приближаться, уже упомянутый мягкий уголок, - если можно так назвать этот неуютный, отзывающийся протестующим скрипом на малейшее касание белый, кожаный остров; рядом кривоногий журнальный столик, - усаживаясь в кресло, Алесей Петрович каждый раз пребольно ударялся об него коленом или пальцами ноги. С потолка, c миллионом подвесок разной длины, свисает гигантская, хрустальная люстра, которая гораздо органичнее смотрелась бы где-нибудь в покоях Людовика IV, на полу овальный, светло-зелёный ковёр, - ходить по нему, тем более в тапочках, для Софьи Дмитриевны приравнивалось к смертному греху.
Или взять, как он на рынок ходит – продолжал вспоминать свои провинности Алексей Петрович, - обязательно купит не то! А если даже и то, значит непременно гораздо дороже, - а ума большого не надо деньги на ветер пускать.
- Это ты мне назло! – раздался к него в голове пронзительный голос невысокой женщины с суетливыми, маленькими ручками и завитыми кудряшками невнятного цвета. Голова её без всяких признаков шеи напрямую соединялась с округлым туловищем, каким-то неведомым образом установленном на тоненьких, кривых ножках. Это была его супруга. Образ её был настолько ярким и убедительным, что Алексей Петрович, рослый, широкоплечий человек с обветренным, мужественным лицом, волевым подбородком, с внушающим уважение уверенным шагом и большими руками, с которыми он не знал, что делать сейчас, - вздрогнул.
Он вернулся на кухню, - белоснежная, сияющая хромом чистота. Жена просто обожала белый цвет. Возможно, он олицетворял для неё чистоту, которой так не хватало в окружающем Сонечку мире...
Он скользнул взглядом по своим светлым, спортивным брюкам, - Сонечка покупала, - невольно поёжился и осторожно приподняв их у коленей двумя пальцами, будто опасаясь испачкаться, - присел у стола.
Прислоняться к спинке стула ему было категорически запрещено – и это разумно, - из-за него ведь и так уже два стула расшатались.
Несмотря на то, что Алексей Петрович давно отремонтировал их, Софья Дмитриевна предпочитала говорить об этом в настоящем времени. Как бы в назидание. С целью профилактики, так сказать. И Алексей Петрович привычно соглашался: всё правильно, Сонечка, так и надо.
И сын их, Виталик, тоже понимает, что мать лучше знает… как лучше. Он женат уже десять лет, сам дважды отец, а до сих пор пять раз в неделю обедает у них, а не дома и не в офисе – куда там! Сонечка и слышать об этом не желает.
Все праздники отмечают у них, и семья сына является к ним в полном составе. Это закон, который никому нарушить не под силу. Невестке, может и не очень нравится, но открыто возражать она не смеет. А может, она не так и глупа, как порой кажется Софье Дмитриевне, - тоже понимает, небось, что сопротивление небезопасно.
Ну а внук с внучкой, может особой радости и не выказывают, находясь в гостях у бабушки с дедушкой, но они ещё дети и совсем не разбираются в том, что для них лучше.
Да что там за них говорить, когда он, можно сказать, самый близкий жене человек, а не может расстаться с привычкой к курению, с которой бедняжка Сонечка борется столько лет!
Наверное, это было единственное, что оказалось Софье Дмитриевне не под силу. И простить ему этого она никак не может, как и того, что муж младше на целых два года. В обоих случаях Алексей Петрович следил, чтобы ничего в окружающей обстановке не напомнило Софье Дмитриевне об этих двух его прегрешениях.
Потому что сигналом к началу конфликта, - порой напоминающим полномасштабные военные действия, - мог послужить самый ничтожный повод. Даже в том, что муж при подъёме по лестнице предпочитал держаться за перила, Софья Дмитриевна могла разглядеть надвигающуюся на него тяжёлую болезнь с летальным исходом. А его недавнее восхищение чьей-то актёрской игрой Софьей Дмитриевной немедленно было воспринято, как очевидный намёк на её возраст и поблёкшую красоту.
С курением дело обстояло ещё хуже.
Алексей Петрович иногда подозревал, что жену выводил из себя не сам этот факт, не забота о его здоровье, и даже не вопрос экономии, - Алексей Петрович хорошо зарабатывал, - а то, что своим нежеланием расстаться с этой привычкой, не позволял его жене поставить мысленную галочку в её списке побед и достижений. Он своим упрямством, - так это называла Софья Дмитриевна, - лишал её удовольствия заявить родственникам и знакомым: «Я смогла убедить его бросить! Это было нелегко, но Алексей пошёл на это ради меня».
… Но он не мог. Просто был не в состоянии это сделать. Наверное потому, что тогда у него бы совсем ничего не осталось. От него самого. Его бы уже не было. Он бы кончился, растворился без остатка в том мирке, который организовала и которым руководила его супруга Софья Дмитриевна. Он это знал совершенно точно.
Страшно хотелось курить. О, нет! В этой квартире даже мечтать об этом нельзя. Алексей Петрович нащупал в кармане спортивной куртки зажигалку и со всей силы сжал кулак. В прихожей, на самой верхней полке настенной вешалки, в старой форменной фуражке Алексея Петровича лежала пачка сигарет. Это место было физиологически недоступно для Сонечки в виду малозначительности роста, тяжести остова и ненадёжности птичьих ножек.
У них была своего рода негласная договорённость: Алексей Петрович делал вид, что вот-вот бросит, - совсем немного осталось подождать, какая-то новая система, - а Софья Дмитриевна притворялась, что верила. При условии, что не застанет его с сигаретой. Не наткнётся случайно на пачку. Нигде и никогда.
- Никогда, уже никогда… - его бормотание изменилось. Не только по форме, но и по содержанию. Стало громче и увереннее. И скоро уже совсем перестало напоминать бормотание.
- У Сонечки всегда идеальный порядок… - он осёкся, так как понял, что всё время думает и говорит о жене в настоящем времени.
Поднимаясь с места, мужчина медленно и чётко произнёс вслух:
- Был! – голос его креп с каждым произнесённым словом, - Был порядок… Ччёррррт бы его побрал! – добавил он после паузы зычным, раскатистым голосом.
Через минуту, Алексей Петрович, улыбаясь одними глазами и выпуская в направлении монстрообразной люстры густой, табачный дым, с наслаждением растянулся на белоснежном диване, не снимая тапочек…
