— Ты слишком много ешь! Я не собираюсь кормить нахлебницу! — бросила Тамара Ивановна, выдернув тарелку у меня из рук.
Я чуть вилку не уронила. Картошка с котлетой шлёпнулась на стол, жирное пятно растеклось по клеёнке. Свекровь стояла надо мной, уперев руки в бока, в своём застиранном халате с ромашками, и смотрела так, будто я ей кошелёк украла.
— Тамара Ивановна, я же… всего две ложки взяла, — пробормотала я, чувствуя, как щёки горят.
— Две ложки, три ложки — мне плевать! Ты тут каждый день жрёшь, как не в себя, а денег в дом не приносишь! — она швырнула тарелку в раковину, та звякнула о кастрюлю.
Я сидела, уставившись на пятно от котлеты. В кухне пахло жареным, луком и её духами — дешёвыми, с запахом сирени, от которых у меня всегда першило в горле. Лёшка, мой муж, молчал, ковырял свою порцию, будто ничего не слышал.
— Лёш, скажи хоть что-нибудь, — я повернулась к нему, голос дрогнул.
— Мам, ну хватит. Пусть ест, чего ты завелась? — он буркнул, не поднимая глаз от тарелки.
— Хватит? Это ты мне говоришь хватит? Я тут для вас обеих горбачусь, а она только жрёт да спит! — Тамара Ивановна ткнула в меня пальцем, ноготь с облупившимся лаком мелькнул перед носом.
Я сжала вилку, чувствуя, как внутри всё кипит. Два года живём в её квартире — старой трёшке с потёртым линолеумом и скрипучими дверями. Я с Лёшкой поженились, думали, снимем своё, но он сказал: «Зачем, у мамы места полно». Вот и живём: я, он и она — Тамара Ивановна, царица местного разлива.
Всё началось, когда я потеряла работу. Полгода назад меня сократили из садика — я там помощницей воспитателя была. Зарплата маленькая, тысяч пятнадцать, но на свои нужды хватало. А потом садик закрыли на ремонт, штат урезали, и я осталась с трудовой книжкой и пустым кошельком. Лёшка тогда сказал:
— Ничего, Кать, найдешь что-нибудь. А пока дома посиди, отдохни.
Я кивнула, думала, правда отдохну. Но Тамара Ивановна сразу начала: то «ты целый день сериалы смотришь», то «в магазин сходи, раз дома сидишь». А потом до еды добралась. Сначала просто ворчала: «Мяса много берёшь», «хлеб зря переводишь». А теперь вот — тарелку вырывает.
Той ночью я лежала в нашей комнате, слушала, как Лёшка сопит во сне. Мы спим на диване, старом, с вылезшими пружинами, который Тамара Ивановна нам «подарила» после свадьбы. За стенкой она гремела посудой, что-то бормотала — наверное, опять про меня. Я гладила подушку и думала: как же я до такого дошла?
Утром решила поговорить с Лёшкой. Он брился в ванной, зеркало запотело, на полу валялась его грязная футболка.
— Лёш, надо что-то делать. Твоя мама меня уже в гроб вгоняет, — я прислонилась к косяку, скрестила руки.
— Кать, ну чего ты? Она ворчит, но не со зла. Перебесится, — он мазал пену по щекам, не глядя на меня.
— Перебесится? Она мне вчера тарелку вырвала! Сказала, что я нахлебница! — я повысила голос, чувствуя, как слёзы подступают.
— Ну ты тоже хороша. Могла бы работу поискать, а не дома сидеть, — он наконец глянул на меня через зеркало, бритва замерла в руке.
— Работу? Лёш, я каждый день резюме отправляю! Никто не берёт, опыта мало, — я махнула рукой, отвернулась.
— Тогда терпи. Это её квартира, её правила, — он пожал плечами, продолжил бриться.
Я вышла из ванной, хлопнув дверью. Терпи. Легко ему говорить — он на складе грузчиком пашет, домой приходит, ест и спит. А я тут с его мамашей, как на минном поле.
На следующий день я пошла к подруге, Светке. Она в соседнем подъезде живёт, с мужем и сыном-первоклашкой. Зашла к ней, а она как раз пирог пекла — запах ванили по всей кухне.
— Катька, ты чего такая кислая? — она вытерла руки о фартук, налила мне чай.
— Свет, свекровь меня достала. Вчера тарелку из рук вырвала, сказала, что я много ем, — я плюхнулась на стул, взяла кружку.
— Чего?! Это она серьёзно? — Светка вытаращила глаза, села напротив.
— Серьёзно. Орет, что я нахлебница, что денег не приношу. А Лёшка молчит, как рыба, — я глотнула чай, обожглась.
— Ну, Лёшка твой всегда такой был — маменькин сынок. А ты что? — она подвинула мне тарелку с печеньем.
— Что я? Сижу, терплю. Работу ищу, но пока глухо, — я взяла печенье, повертела в руках.
— Терпишь? Кать, ты себя слышишь? Она тебе жить не даёт, а ты молчишь! — Светка хлопнула по столу, печенье подпрыгнуло.
— А что делать? Уйти некуда. Денег нет, жилья нет, — я пожала плечами, чувствуя, как ком в горле растёт.
— Слушай, давай я поговорю с нашей заведующей в магазине. У нас кассиршу ищут, может, возьмут тебя, — она посмотрела на меня с надеждой.
— Спасибо, Свет. Если возьмут, я хоть что-то зарабатывать начну, — я улыбнулась слабо.
Вечером я рассказала Лёшке про Светкин план. Он сидел на диване, пил пиво, телевизор орал рекламу про стиральный порошок.
— Лёш, Светка обещала с работой помочь. Может, в магазине кассиршей устроюсь, — я села рядом, теребя подол кофты.
— Ну и хорошо. Хоть что-то приносить будешь, а то мама уже с ума сходит, — он глотнул пива, вытер рот рукой.
— С ума? Это я с ума схожу! Она мне есть не даёт, Лёш! — я вскочила, голос сорвался.
— Кать, не ори. Устроишься — меньше ворчать будет, — он махнул рукой, будто муху отогнал.
Я ушла в спальню, хлопнув дверью. Меньше ворчать. Как будто я ей должна что-то доказывать.
Через пару дней Светка позвонила:
— Кать, приходи завтра в «Пятёрочку» к десяти. Заведующая тебя посмотрит, — голос у неё был бодрый, как всегда.
— Спасибо, Свет. Я буду, — я сжала телефон, чувствуя, как сердце стучит.
Утром я собралась — надела джинсы, которые ещё налезли, кофту с высоким горлом, волосы в хвост убрала. Тамара Ивановна вышла из своей комнаты, глянула на меня:
— Куда это ты намылилась? — она скрестила руки, халат распахнулся, показав старую ночнушку.
— На собеседование. В магазине работу предлагают, — я натянула кроссовки, стараясь не смотреть на неё.
— В магазине? Ну-ну. Посмотрим, сколько ты там протянешь, — она фыркнула, ушла на кухню.
В «Пятёрочке» меня встретила заведующая — полная тётка в синем фартуке, с усталыми глазами.
— Ты Катя, что ли? Светка про тебя говорила, — она посмотрела на меня поверх очков.
— Да, я. Здравствуйте, — я кивнула, теребя ремешок сумки.
— Работала кассиршей раньше? — она листала какие-то бумаги на столе.
— Нет, но я быстро учусь. В садике помощницей была, с людьми ладить умею, — я старалась говорить уверенно.
— Ладно, попробуем. Завтра выходи, смена с восьми до пяти. Зряплату дадим пятнадцать тысяч, потом больше, если справишься, — она махнула рукой, отпустила меня.
Я вышла из магазина, чуть не прыгала. Пятнадцать тысяч — не бог весть что, но хоть свои деньги.
Дома я рассказала Лёшке. Он пришёл со смены, пахнул потом и сигаретами, швырнул кепку на полку.
— Лёш, меня взяли в «Пятёрочку» кассиршей. Завтра выхожу, — я стояла у плиты, грела суп.
— Ну и отлично. Может, мама от тебя отстанет, — он сел за стол, достал телефон.
— Отстанет? Она мне сегодня сказала, что я там не протяну, — я налила ему суп, поставила тарелку.
— Кать, не начинай. Работай, и всё будет нормально, — он хлебнул суп, поморщился.
А ночью опять началось. Я поздно вернулась с кухни — чай пила, пока они спали. Тамара Ивановна выскочила из своей комнаты, глаза злые:
— Ты чего ночью шарахаешься? Опять жрать ходила? — она ткнула в меня пальцем.
— Я чай пила, Тамара Ивановна. Завтра на работу, выспаться хотела, — я отступила к двери.
— Чай она пила! А сахар кто покупал? Я! Ты хоть копейку в дом принесла? — она шагнула ко мне.
— Завтра принесу. Меня взяли кассиршей, — я сжала кулаки, стараясь не сорваться.
— Кассиршей? Да ты там неделю не продержишься! Нахлебница и есть! — она развернулась, ушла, хлопнув дверью.
Я стояла в коридоре, чувствуя, как слёзы текут. Нахлебница. С этим словом я уснула, свернувшись на диване.
Первая смена была адом. Восемь часов на ногах, руки дрожат от чеков, клиенты орут: «Быстрее давай!» К вечеру я еле до дома дошла, ноги гудели, спина ныла. Лёшка был дома, смотрел телек.
— Ну как работа? — он глянул на меня, глотнул пива.
— Тяжело, Лёш. Но я справилась, — я скинула кроссовки, села рядом.
— Молодец. Докажи маме, что не зря хлеб ешь, — он похлопал меня по плечу.
Тамара Ивановна вышла из кухни, держала свою кружку с ромашковым чаем.
— Работала, значит? И сколько принесла? — она прищурилась, глядя на меня.
— Пока ничего, первая смена. Зряплату через две недели дадут, — я отвернулась, не хотела с ней говорить.
— Через две недели! А жрать ты сейчас будешь? — она поставила кружку на стол, шагнула ко мне.
— Мам, хватит! Она работает, отстань! — Лёшка встал, повысил голос.
— Отстань? Это ты мне? Я тут для вас обеих горбачусь, а она… — она замолчала, махнула рукой, ушла к себе.
Я посмотрела на Лёшку, он пожал плечами:
— Кать, терпи. Она такая, не переделаешь.
Через месяц я получила первую зряплату. Пятнадцать тысяч — мелочи, но мои. Купила себе ботинки, Машке пелёнки (мы с Лёшкой ждали дочку), остальное отложила. Тамара Ивановна всё равно ворчала, но реже. А потом я сорвалась.
Вечером готовила ужин — курицу с гречкой. Пахло вкусно, я проголодалась за день. Наклала себе полную тарелку, села есть. Она вошла, глянула на меня:
— Опять жрёшь, как свинья! Я не для тебя готовила! — она выхватила тарелку, высыпала всё в мусорку.
Я вскочила, закричала:
— Да что вы ко мне прицепились?! Я работаю, деньги приношу, а вы мне жить не даёте!
— Деньги? Копейки твои? Да на них хлеба не купишь! — она ткнула пальцем в мусорку.
— Копейки? А ваши кто зарабатывает? Лёшка один пашет, а вы только орете! — я сорвалась, голос зазвенел.
Лёшка вбежал на крик:
— Вы чего орёте? Мам, Кать, хватит!
— Хватит? Это она пусть заткнётся! Я не нахлебница, слышите? — я схватила сумку, выбежала в подъезд.
Сидела на лавке у дома, ревела. Холодно, ветер в лицо, а внутри пустота. Лёшка вышел через полчаса:
— Кать, иди домой. Маму я уговорил, не будет больше, — он сел рядом, обнял.
— Не будет? Лёш, я так не могу. Или мы уходим, или я с ума сойду, — я вытерла слёзы рукавом.
— Уходить? Куда? Денег нет, — он вздохнул.
— Снимем комнату. Я работаю, ты тоже. Справимся, — я посмотрела на него.
Он молчал, потом кивнул:
— Ладно, Кать. Попробуем.
Через две недели мы сняли комнату — маленькую, с обоями в цветочек и старым диваном. Тамара Ивановна орала, когда мы уезжали:
— Уходите? Ну и скатертью дорога! Без вас лучше будет!
Я не обернулась.
Машка родилась через три месяца. Я взяла декрет, подрабатываю шитьём — игрушки, подушки. Лёшка на складе, иногда ворчит, но помогает. Вчера купили Машке коляску — на мои деньги. Тамара Ивановна звонила раз, просила прощения, но я трубку не взяла.
Сижу сейчас, смотрю на дочку — она спит, сопит тихо. И думаю: пусть я много ем, но я не нахлебница. Я — мама. И это мой дом.