Думать об этом, однако, было совсем уж глупым, как бы Шута ни удивляло, что здесь могут просто так ошиваться такая мелочь, да ещё и так чисто одетая. По крайней мере, так можно было подумать, смотря со спины. Изгвазданные коленки - а Жеан успел сделать всё возможное, чтобы они были именно такими - не только были не видны, но и не заботили ни кого на этом свете, кроме одного человека, о котором Шут слыхом не слыхал, а значит это и не имело никакого значения. Тем более, что всё любопытство скоро улетучилось по очень простой причине: он не только сомневался ни в чем на свете, но и старался не задумываться о том, что точно было по его мнению чепухой, если не сказать грубее. Вот и эта белесая головенка стала в миг чем-то очень близким именно к чепухе: уводить коня они намеревались не сейчас, только разведывали обстановку, и пора было бы смываться. По крайней мере, Шуту показалось, что так и только так начал подумывать Конопля. Сам он так не считал, но решил не спорить. В том-то и вся суть, что до судьбы Конопли, его денег, его людей и всего прочего ему было столько же дела, сколько до короля Франции лично. Поставить на место его мог только один человек, о котором никто из остальных его знакомых и понятия не имел, и наверняка так продолжится ещё немало времени. Мало кому прийдет в голову лезть в детали его знакомства с тем, кто звал себя герцогом в одном таборе, который вычислить для посторонних было трудно, как и по-человечески вести с ним хоть какие-то дела.
Действительно, Матиас был непоколебимым, если не прямо-таки непокобелимым (это слово распространялось, кажется, на всё на свете) авторитетом. По крайней мере, так казалось со стороны самому герцогу. Шуту казалось, что было бы глупо - как бы это ни прозвучало - шутить с человеком, который верховодит и парнями вроде него в том числе, такими, что всегда будут заодно, да ещё и редко торгуется с ним при подобных тому, что случится уже скоро, случаях. Словом, можно сказать, оказывает неоценимые услуги. Поневоле станешь с таким скорее считаться чем нет. Когда это прекратится, никто из них сказать не мог, но где-то в глубине того, что люди обычно называют душой, оба понимали, что такой день может настать, особенно с любовью Шута поважничать, а Матиаса - угрожать очень расплывчато, как, наверное, делают многие умные люди, где бы они ни появились впервые на свет. Впрочем, пока что это не занимало мысли ни кого из них, а потому Шуту хотелось только одного: загнать приятелю краденого коня, тем самым наконец получая возможность думать о том, что черт знает у кого теперь будет этот взрощенный с самым настоящим фанатизмом жеребец, но однозначно сказать можно только одно: явно не у того, кому искренне кажется, что он порядочный человек, а у того, кто признает, что по меньшей мере грешник, если не что-то большее.
Именно поэтому Шут едва не с каким-то подобием улыбки услышал, как Конопля заявил, что уже ясно всё, что только может быть понятным смертному, и ближе к ночи легко можно устроить всё, что насоветовал Шут, и даже больше, ведь главный здесь всё-таки Конопля и никто другой. На это Шут лениво ответил, что, кажется, не всё так просто. Ему в голову пришла мысль, о которой не стоило знать никому в целом свете, а его истинно поселянская физиономия его самую малость могла бы выручить по крайней мере в глазах незнакомцев.
-Погоди-ка, не всё чисто. Заявлюсь как только - так сразу, сам понимаешь, - бросил Шут с таким видом, который не предполагал возражений и лишний раз вселил в Коноплю желание придушить Шута голыми руками, если бы только он был уверен, что окажется сильнее, в чём засомневаться было очень легко.
Именно поэтому Конопля с дежурным: «Штука в том, чтоб ты сам в башке держал всё что следует и не выронил по дороге» ретировался всё с той же скрываемой осторожностью: как известно, половину дела может легче лёгкого обеспечить непричастный вид и наглое непонимание сути. Жаль, что ни говори, что всего лишь половину, а всё остальное решается кулаками, головой и прочим в любых соотношениях, неизвестных в том числе и алхимикам, которые зависят даже не от судьбы, но от чего-то, что толком назвать нельзя. Думая об этом, но в гораздо более простых и привычных большинству из живущих в то время людей выражениях, Конопля удалялся с самым будничным из возможных видом. После этого в его голове, которую - в отличие от кулаков - он считал куда более пригодной, чем у Шута, хоть и прозвали его подельника так не из-за ума, а из-за особого отношения к без-пяти-минут-покойникам и им подобным, будто беспечно-издевательскому и отстраненному, несмотря на горячее участие в их судьбах, начали роиться похожие одна на другую мысли. Все они были об одном: Шут, вернувшись назад (ума у него это сделать или хватит, или не хватит, что, в сущности, одно и то же), встретит не товарищей - пусть и временных - но тех, кто теперь постараются уже в свою очередь определить его судьбу так, как захочется Конопле. А Конопле Шут надоел так сильно, как только можно, а это значило очень много.
Сам же Шут, оставшись маячить своей поселянской физиономией скорее перед настоящим Ничем, чем перед чем-то, лишний раз огляделся вокруг, как будто прикидывая что-то и не боясь такого своего выражения лица, которое могло бы попасться кому-то на глаза. Там, где раньше он уже видел мальчугана во всём чистом, вновь послышалось какое-то бормотание, после чего, в момент наибольшей уверенности Шута в себе и в своей удаче во всём, что бы он не предпринял (чувство глупое, если не сказать больше, но помогает ровно так же, как и непричастный вид, который бы выглядел совершенно естественно, главное не заиграться по собственным же правилам, а потом дело большей частью за наглостью, а там - как пойдет. За головой, за кулаками - всё одно, пока ни то, ни другое для такого не понадобилось) он почувствовал на себе пристальный взгляд и услышал тихое, но явно сдерживаемое, будто обладатель этого голоска с радостью бы говорил раза в три погромче:
-Кто ты?
Последовала тишина, которой Шут немного понаслаждался, сам не зная отчего, но сам же прервал её, глядя во внимательные темно-карие глаза, выдающие ещё одного любителя поважничать:
-Лисёнок, значит, как я погляжу?