Когда-то в далёкой юности дедушка Николай стоял в длинной очереди за книгой. Ему было девятнадцать, и он отстоял четыре часа на холоде ради тонкого томика Бориса Пастернака. Тогда книги были чем-то большим, чем просто стопки бумаги с напечатанными буквами. Они были как золото, как драгоценные камни, как мечта, запертая в страницах. Одна книга могла изменить жизнь, перевернуть сознание, стать утешением, спасением или даже любовью.
С тех пор прошло более полувека. Книгами теперь никто не дорожил. Их можно было скачать одним кликом, выбросить без сожаления, не переживать, если затерялась какая-то из них. Но Николай не мог расстаться со своей библиотекой. В ней не было роскошных кожаных переплётов, старинных фолиантов или первых изданий. Это были простые советские книги — дешёвые, пахнущие старой бумагой и типографской краской. Он любил их так, как некоторые любят своих питомцев. Гладил корешки, сдувал пыль с обложек, подолгу листал страницы, вдыхая запах времени.
Каждая книга была не просто текстом, а воспоминанием. Вот «Мастер и Маргарита» — вон та, с потрёпанным корешком, была куплена на барахолке в семидесятом году, когда роман ещё не издавали массово. Он выменял её у студента-филолога за две пачки финских сигарет. Тогда сигареты были валютой, и этот обмен казался ему справедливым: всё равно он не курил, а книгу мечтал прочитать.
Рядом стоял Достоевский — с выцветшей синей обложкой. Его Николай купил ещё будучи студентом, в последний день перед стипендией, когда в кармане оставалось ровно столько, сколько стоил томик. Он тогда ел одни поджаренные корки хлеба с чаем, но зато «Идиот» стоял теперь в его библиотеке.
Он помнил, как таскал книги в рюкзаке в молодости, засыпал с ними, перечитывал при свете керосиновой лампы в деревенском доме, пока мать ворчала, что он испортит себе глаза. Помнил, как читал стихи девушке, в которую был влюблён, как тайком подчеркивал цитаты в «Тихом Доне», как прятал запрещённую Солженицына в шкафу за полотенцами.
Теперь эти книги стояли на полках его небольшой комнаты. Высокие, до самого потолка, старые стеллажи, скрипучие от времени, забитые книгами в два ряда, с валяющимися сверху стопками, небрежно сложенными друг на друга. Библиотека была его сокровищницей, его жизнью, его историей.
Но самое главное — он передавал эту любовь внукам.
— Книги — это как друзья, — говорил он Лизе и Ване, когда они приезжали на лето. — Если ты бережёшь их, они всегда будут рядом, помогут, утешат, дадут совет.
Ваня, впрочем, интересовался в основном компьютерными играми и комиксами, но Лиза слушала внимательно. Она любила сидеть в дедушкином кресле, переворачивать пожелтевшие страницы, вдыхать запах старой бумаги.
— Дед, а какая твоя самая любимая книга? — спросила она однажды.
Николай усмехнулся, провёл пальцем по полке и вытащил старенькую, потрёпанную книгу.
— Вот эта, — сказал он. — «Двенадцать стульев». Знаешь, как я её достал?
И он рассказал, как бегал за ней по всему городу, как договаривался с библиотекаршей, как наконец нашёл в каком-то подвальном магазине и как смеялся потом всю ночь, читая бессмертных Ильфа и Петрова.
Лиза смотрела на него с восхищением. Она любила, когда дедушка рассказывал истории. Ей казалось, что его молодость была чем-то вроде приключенческого романа, наполненного погонями за книгами, ночами чтения, разговорами о литературе.
Зимой, когда Лиза приехала на каникулы, дедушка встретил её в своей библиотеке. Он, как всегда, сидел в своём кресле, окружённый книгами. На коленях у него лежал раскрытый томик Пушкина. Он поднял голову, улыбнулся:
— Знаешь, что я понял? — сказал он. — Человек, у которого есть хорошая книга, никогда не бывает одинок.
Лиза кивнула. Она знала, что дедушка прав. Ведь книги и правда были его друзьями, его спутниками. Они жили с ним, жили в нём, продолжая его историю. А значит, он всегда будет рядом.