В комнате было тихо, только старый будильник на тумбочке тикал, словно отсчитывал последние минуты до чего-то неизбежного. Свет луны пробивался сквозь тонкие занавески, отбрасывая длинные тени на стены. Маша сидела на краю кровати, сжимая в руках край одеяла, будто оно могло её спрятать от слов, которые только что прозвучали.
"Ну мы же не родные, так что можно," — голос Сергея был мягким, почти ласковым, но от этого становилось ещё страшнее. Он стоял у двери, высокий, сгорбленный, с усталыми глазами, которые, казалось, видели слишком много и уже ничего не боялись. Его тень падала на пол, длинная и тяжёлая, как груз, который Маша носила в груди с тех пор, как он появился в их доме.
Мать привела его, когда Маше было двенадцать. "Он хороший человек, доченька, просто дай ему шанс," — говорила она, вытирая слёзы после очередного ухода отца. Сергей был не похож на папу — молчаливый, с грубыми руками и привычкой долго смотреть в пустоту. Он чинил кран, приносил продукты, иногда даже улыбался Маше, но что-то в его взгляде всегда заставляло её отводить глаза.
Годы шли, мать всё чаще пропадала на работе, оставляя их вдвоём. Сначала это были мелочи: случайное прикосновение, слишком долгий взгляд, шутка, от которой хотелось сжаться. Маша росла, и с каждым годом она всё острее чувствовала, что дом перестаёт быть её убежищем. Ей было шестнадцать, когда он впервые сказал что-то странное. "Ты красивая, знаешь? Прямо как взрослая," — и засмеялся, будто это было нормально. Она промолчала, но с тех пор стала закрывать дверь в свою комнату на ключ.
А теперь ей восемнадцать. Мать уехала на неделю к сестре, и впервые за долгое время Маша осталась с ним наедине надолго. Она старалась избегать его — уходила к подруге, задерживалась в библиотеке, но сегодня он ждал её дома. Ужин на столе, бутылка вина, его улыбка, от которой холод пробегал по спине. "Давай посидим, как семья," — сказал он. Она кивнула, потому что не знала, как отказать.
А потом были эти слова. Шёпот, от которого её сердце сжалось в комок. "Ну мы же не родные, так что можно." Маша замерла. В его голосе не было угрозы, только какая-то странная, больная надежда. Он шагнул ближе, и она вдруг поняла, что всё это время он ждал. Ждал, пока она вырастет, пока перестанет быть ребёнком, чтобы сказать то, что, наверное, давно крутилось у него в голове.
Она встала, ноги дрожали, но голос был твёрдым: "Ты мне никто." Это было всё, что она смогла выдавить, прежде чем выбежать из комнаты. Дверь хлопнула, и Маша, спрятавшись в ванной, долго сидела на холодном кафеле, слушая, как он ходит по квартире. Её трясло — не от страха, а от осознания, что дом, который должен был быть её защитой, давно стал чужим.
Наутро он вёл себя как ни в чём не бывало. "Доброе утро, Маш," — бросил он, наливая кофе. Она не ответила. В её голове крутилась только одна мысль: "Сколько ещё я смогу это терпеть?" И грустнее всего было то, что она не знала ответа.